Книга Попечительница, страница 127 – Наталья Шнейдер

Изменяет, еще как изменяет, с этим спорить глупо. Вопрос — в какую сторону.

— Вы сами упомянули заразительные горячки, — сказал Андрей. — Я читал Луи. Он исследовал…

Доктор поморщился.

— Луи пытался поверить алгеброй гармонию, превратить искусство в… арифметику. Для члена Королевской академии медицины это просто… — Он замолчал, явно не в состоянии подобрать слова для подобного святотатства. — Зато я теперь понимаю, почему вы тогда позволили вашей супруге настоять на своем.

Луи был первым, кто попытался проверить методы лечения статистическими данными. Семьдесят семь больных пневмонией, сорока одному пустили кровь в первые четыре дня болезни, тридцати шести на пятый-девятый день. У тех, кому пустили кровь рано, болезнь заканчивалась примерно на три дня раньше. Поправка — у тех, кто выжил. А умерло в этой группе восемнадцать человек. Среди тех, кому пустили кровь позже, умерло девять.

Неужели Андрей тогда прогнал доктора, не дав ему «спасать» меня кровопусканием, потому, что засомневался сам? Я вскинула взгляд на мужа. Прочитать по его лицу хоть что-то было совершенно невозможно.

— Платон считал, будто математика — язык, которым боги разговаривают с людьми, — сказал он.

— Платон был язычником, однако дело не в этом. Врач у постели больного видит цельную картину. Испарину на лбу, цвет кожи, наполненность и напряженность пульса, множество других мельчайших признаков, невидимых неопытному глазу. Он мыслит исходя из цельной картины и, назначая лечение, исходит из пользы больного. Иной раз лучше кровопускание, другой — заставить организм очиститься через кишечник… простите, Анна Викторовна.

— Вам не за что извиняться, — прощебетала я.

— Или укрепить силы чем-нибудь вроде стрихнина или дигиталиса. Смягчить кашель или, наоборот, усилить его, чтобы отходила мокрота… — Доктор подался вперед. — Верно определить болезнь, учесть состояние больного, чтобы наилучшим образом выбрать из сотни наименований в фармакопее нужное, — в этом состоит врачебное искусство, нет двух одинаковых пациентов, как нет двух одинаковых людей.

Андрей внимательно слушал. Доктор не унимался:

— Но если уж вы говорите о математике — Гаварре разнес вашего Луи в пух и прах. Гаварре был математиком, прежде чем стать врачом, уверен, он разделял ваше уважение к этой науке, Андрей Кириллович.

— Возможно.

— И Гаварре утверждал, будто наблюдения Луи слишком малы, чтобы результат можно было интерпретировать не только как случайное колебание. Principes generaux de statistique medicale, тысяча восемьсот сороковой год, если вам угодно проверить. Семьдесят семь человек, пусть даже сто сорок — не то количество наблюдений, из-за которого следует пересмотреть практику, насчитывающую столетия!

Я не знала, смеяться мне или плакать. Григорий Иванович, врач середины девятнадцатого века, говорит о принципах доказательной медицины, чтобы защитить метод, опровергнутый в будущем доказательной медициной.

Доктор выдохнул, заметным усилием взял себя в руки.

— Прошу прощения, Андрей Кириллович, я погорячился.

— За что? — Андрей пожал плечами. — Вы только подтвердили мою мысль.

— Какую именно? — нахмурился доктор.

— Для того, чтобы знать нормальные значения чего бы то ни было, вот хоть давления, с которого мы начали, нужно большое количество наблюдений. Больше сотни.