Книга Попечительница, страница 134 – Наталья Шнейдер

— Я настоятельно просила его не сообщать никому, — сказала я.

При желании Григорий Иванович мог устроить коллеге очень веселую жизнь. Постоянно проверять, требовать объяснительные по каждой мелочи, фиксировать любое нарушение формальностей, а когда бумаг накопится достаточно — ходатайствовать перед губернатором об увольнении.

И поэтому городского доктора подставлять не следовало.

— Очень настоятельно, — повторила я.

Петька прижал к себе руку, кажется, начиная подозревать, что хвастаться ей было не лучшей идеей.

— А можно я пойду? — осторожно спросил он.

— Погоди.

Григорий осторожно снял гипс и осмотрел руку мальчишки. Выглядела рука, конечно, жалко — тоньше здоровой, кожа бледная, шелушится. Доктор осторожно прощупал ее.

— Болит?

Петька отрицательно помотал головой. Кажется, он собирался разреветься оттого, что у него отобрали его костяную руку. Григорий взял оба его запястья, заставляя вытянуть руки перед собой. Я тоже внимательно смотрела — но заметной деформации не было. Похоже, я все-таки сопоставила удачно и срослось все как следует. Григорий Иванович снова заставил Петьку сжать-разжать кисть, потом покрутить запястьем — это получилось куда хуже, как и движения в локте. Надо будет завтра же вернуться и показать Петьке новые упражнения для запястья и локтя.

— Похоже, срослось достаточно крепко, — сказал Григорий. — Но рукой пока как здоровой не пользуйся. Можешь идти.

— А можно я возьму… это? — Петька потянулся к гипсу.

— Можно, — сказала я.

— Нельзя, — одновременно ответил Григорий.

Мальчишка растерянно завертел головой.

— Можно, — с нажимом повторила я.

Григорий помедлил, но видимо решил, что у меня не хватит наглости прикинуться будто гипса не существовало вовсе.

— Бери, — сказал он. — И ступай.

Петька, радостный, подхватил гипс — он-то был куда интересней свистульки! — и исчез за дверью.

Григорий Иванович смерил меня тяжелым взглядом.

— Как это понимать, милостивая государыня?

— Как вам будет угодно это понимать, — ответила я.

— Я еще спрошу с Генриха Иоганновича, почему он позволил вам…

— Генрих Иоганнович приехал, когда я уже вправила перелом и наложила гипс. Не впутывайте его в эту историю. Хотите сердиться — сердитесь на меня.

— Сердиться! — взорвался он. — Да как вы вообще посмели! Не имея врачебного звания, без хирургической практики, без знаний, просто… Если за сироту некому заступиться, это не значит, что он может стать игрушкой для любопытствующей… дилетантки! Вы хоть понимаете, что могли…

— Понимаю. — Я специально говорила очень тихо. — Разорвать сосуд. Повредить нерв. Неправильно сопоставить…

— Довольно! И у вас в душе ничего бы не дрогнуло, если бы мальчик остался калекой на всю жизнь?

— Он остался бы калекой, если бы я не вмешалась.

— В самом деле?

— Когда его принесли, пульса ниже перелома не было, и пальцы побелели.

Григорий Иванович замер с раскрытым ртом.

— Что вы сказали?

— Чувствительности тоже не было, — добавила я. — И двигать пальцами он не мог.

— Вы, должно быть, просто не там искали пульс.

Я молча взяла его за руку и положила пальцы сперва на проекцию лучевой артерии, потом на локтевую. Григорий снова посмотрел на меня. На мои пальцы на своем запястье. Осторожно высвободил руку.

Откинулся на спинку стула и потер руками лицо.