Книга Попечительница, страница 48 – Наталья Шнейдер

— Обязательно укажу, — согласилась я. Сделала пометку в блокноте и решила, что теперь можно перейти к деталям. — Екатерина Павловна, вы сказали, что бальный зал не очень удобен. Почему? Света там достаточно.

— Толпа. Съемка — процесс камерный, а не цирковой номер на проходном дворе.

Я вспомнила селфи в людных местах по поводу и без. Потом здоровенный ящик с черной занавеской, стоящий на треноге.

— Окна в зале хороши, нет слов. Только в день ярмарки между этими окнами будет толпиться весь город. Кто-то заслонит свет, кто-то заденет треногу, толкнет фотографа, позирующий невольно повернет голову на движение красивой дамы — и пластина пропала. Опять же — если среди желающих будут дамы — где дать им поправить платье? Мне бы отдельную комнату — но светлую, с окнами не на одну сторону, чтобы работать весь день, а не ловить часы.

Отдельная комната. Окна не на одну сторону. Сегодня я уже видела что-то подобное. Три окна на три стороны света, простора больше, чем в губернаторском кабинете, и света столько, что раскрытую тетрадь на столе читаешь через всю комнату. Вверх ногами, если понадобится.

Оставался пустяк: комната принадлежала Корсакову, и это был его рабочий кабинет.

Я мысленно застонала. Сегодня я уже побывала у него просительницей, пообещала съездить на поклон к Строганову, и вот теперь вырисовывался второй визит к предводителю — просить уже не зал, а его собственный кабинет. Светская жизнь не просто развивает гибкость позвоночника — она, кажется, вознамерилась завязать меня бантом.

— Такая комната в Собрании есть, — сказала я. — Торцевая на первом этаже, три окна на три стороны. Одна беда: это кабинет Алексея Дмитриевича.

— Кабинет предводителя дворянства? — Варвара Петровна прижала руку к кружевам на груди. — Помилуйте, разве возможно…

— Отчего же нет? — Вересаева уже прикидывала, и по ее лицу было видно: мысленно она передвигает корсаковский стол к стене и ставит на его место фон. — На один день, ради такого дела. Я поговорю с Алексеем Дмитриевичем.

Сказано это было так буднично, словно речь шла о том, чтобы спросить у лавочника фунт свечей. Я приготовилась объяснять, что подобные одолжения просят не вдруг, что нужен повод, случай, может быть, записка от комитета… и промолчала. Пусть барышня попробует. В конце концов, Корсаков пригласил эту семью в свою ложу в театре. Может, и кабинетом поделится.

Интересно, к кому из барышень он благоволит? Я мысленно обругала себя старой сплетницей.

— Буду вам очень признательна, — сказала вслух.

Варвара Петровна смотрела на племянницу, и лицо у нее было такое, будто та при всех взялась переставлять мебель в чужом доме. Ну да, бесцеремонность молодости: для Варвары Петровны предводитель дворянства — величина, к которой подступаются через влиятельного знакомого, письмо, две недели приготовлений. А молодежь — «я поговорю».

Оставалась формальность, ради которой, собственно, и стоило вести разговор в семейной гостиной, а не в «Светописи».

— Дмитрий Александрович, — обратилась я к хозяину, — Екатерине Павловне для участия понадобится согласие попечителя. Дело публичное, расходы немалые…

— Я согласен, — сказал господин Вересаев.

По моему опыту, попечители, опекуны и прочие ответственные лица никогда не соглашаются с первой фразы: им положено выдержать паузу, задать вопрос о приличиях, потребовать подумать. Я, грешным делом, заготовила целую речь, доводы про честь семьи и пользу сиротам. Видимо, статус губернаторши работает даже там, где я еще не открыла рот. Приятно, черт возьми, хоть и незаслуженно.