Книга Попечительница, страница 71 – Наталья Шнейдер

— А если мы перенесем ярмарку на время после Пасхи?

— Тогда препятствия со стороны церкви не будет.

Вот и все. Осталось только заново договориться с Корсаковым, предупредить всех прочих участников мероприятия, сдвинуть подготовку и приехать в имение тогда, когда посевная благополучно закончится без моего участия.

Впрочем, она и в прошлые годы прекрасно обходилась без моего участия.

— Вы ожидали другого ответа? — спросил отец Павел.

— Надеялась.

— Вы не слишком огорчены, — заметил он.

Одна беда с умными людьми: рядом с ними себе даже и не соврешь толком.

— Не слишком, — признала я.

— Почему?

— Потому что до двенадцатого апреля меньше месяца. Пьесы еще нет. Потом ее должен прочитать цензор. Затем нужно распределить роли, заставить дюжину детей выучить текст, а остальных — выходить на сцену вовремя. И все это одновременно с подготовкой самой ярмарки.

Отец Павел кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— То есть вы приехали просить благословение на дело, которого сами опасаетесь.

— Дел я не боюсь. Сроки — другое дело.

— И я понадобился вам для того, чтобы с чистой совестью изменить срок.

Мне показалось, будто батюшка прячет в бороде усмешку.

— Уели, — признала я.

Одно дело явиться к Корсакову с покаянной головой: дескать первоначальный план разросся до состояния, несовместимого с календарем. Совсем другое — с запретом церкви, против которого не поспоришь. Конечно, всегда останется вопрос, о чем я думала, планируя увеселительное мероприятие на пост, но, возможно, прелесть какая дурочка сумела бы спустить этот вопрос на тормозах.

Интересно, поверил бы Корсаков в прелесть какую дурочку? О том, что эта роль у меня не получалась никогда, пожалуй, лучше не вспоминать.

— Если перенести ярмарку за Пасху, мы можем начинать писать пьесу?

— Можете.

— И вы благословите представление?

Отец Павел ответил не сразу.

— Сначала принесете мне пьесу.

Разумеется. Цензор, Строганов, теперь еще и церковь. Если Ольга Георгиевна сумеет провести своего Страшилу через все три инстанции, ему впору будет получить в награду не мозги, а чин статского советника.

— До цензора или после?

— До. Если придется что-то менять, к цензору придется обращаться повторно.

Он снял чистый лист с ведомости, но перо пока не взял.

— И детей не изнуряйте. Ни ради денег, ни ради хорошего представления.

— Не стану.

Отец Павел кивнул. Разговор был закончен.

Я поднялась.

— Благодарю, отче.

Отец Павел тоже встал, благословил меня и наконец потянулся к ведомости.

Я попрощалась с Евдокией Степановной и вышла к саням.

— Теперь домой? — спросил Федор.

Ехать к Корсакову сейчас было бы ближе. Заодно можно было бы наглядно продемонстрировать городу, что губернаторша по воскресеньям навещает известных бонвиванов без мужа. Арсеньева наверняка оценила бы мою заботу о ее досуге.

— Домой, — сказала я. — К Алексею Дмитриевичу поедем в приемные часы.

Спектакль был спасен, срок на подготовку увеличен, а до посевной я теперь почти наверняка не успевала.

Андрей сидел в малой гостиной у окна. На коленях его лежал свернутый номер «Губернских ведомостей». Когда я появилась в дверях, муж встрепенулся и поднялся мне навстречу.

— Что Строганов? — Он жестом указал мне на диванчик, где только что сидел сам. Я устроилась на дальнем конце, муж опустился на свое место.