Книга Тени Гонконга, страница 10 – Кристен Лэш

Я мало что знаю о японцах – иногда мы находим в канавах мертвых партизан генералиссимуса Чан Кайши, но не знаем, откуда они берутся. Бабуля громким шепотом говорит: «Это японцы», и я тогда представляю себе японцев существами вроде драконов, которые сбрасывают людей с неба.

Список вещей, о которых нельзя говорить вслух, становится все длиннее: сначала японцы, теперь ма.

Скоро будет неважно, что я дала обет не разговаривать, – всем остальным тоже почти ничего нельзя будет сказать!

Дядя уходит, рукава его развеваются, одеяние хлопает полами, а Первая Жена идет за ним. Я видела картинки с людьми, которые носят такие одеяния, в книгах па. Старые картинки. Старые люди. У них еще на спину свисают длинные косы, похожие на змей. У таких людей есть особенное имя, но я его забыла.

Теперь и у меня есть свое особенное имя.

— Повезло тебе, – говорит Вторая Сестра, не отрывая взгляда от моей новой фарфоровой лошадки, а вот Старшая Сестра просто фыркает.

Перед сном па достает свою двухструнную эрху.

Он не прикасался к ней с тех пор, как пропала ма.

У меня внутри все горит, будто там светлячки летают. Может, он знает, что ма вернется? Ну вдруг? Иначе почему бы он ее достал?

Мы садимся на полу у его ног, пока он настраивает эрху.

Все точно как два месяца назад.

Не хватает только ма.

— Хочешь попробовать? – спрашивает па, протягивая мне смычок.

До ухода ма па давал мне уроки. Он не стал бы сейчас предлагать мне смычок, если б не ждал ее обратно. Значит, она точно вернется. И тогда я снова смогу говорить. И спать. Я взволнованно киваю, поднимаюсь на ноги и сажусь на место па, прижимая колени к инструменту. Я знаю всего несколько песен. Наверное, именно поэтому, когда играет па, музыка длится часами, но, когда за смычок берусь я, она заканчивается слишком быстро.

Цзюлун, Гонконг, сентябрь 1953 года

Мей рисовала дракона все утро, а он получился мордой вниз.

По традиции, дракон мордой вниз летать не способен.

Все равно можно его вырезать и попытаться продать туристам. Хуже другое: когда она рисовала, голова будто совсем в этом не участвовала. Наверное, со всеми художниками такое бывает, и вообще со всеми, кто что-то создает. Руки работают, лихорадочно вырисовывают дракона во всех подробностях – чешуйки, похожие на плоских морских ежей, вьющиеся кольцами усы, когти, как наконечники стрел, а голова у тебя при этом где-то в другом месте. В голове один Джордж Мэйденхэйр.

— Мей! Мей, ты там? Мей!

Миссис Волковой стоило бы устроиться в порт. Она легко заменит любую сирену.

Мей продолжает работать – скорее всего, миссис Волкова просто хочет, чтобы она отодвинула старинный сундук, чтобы не мешался под ногами, а завтра захочет, чтобы Мей вернула его обратно. Миссис Волкова любит делать незначительные перемены, но менять что-то по-настоящему ей страшно. Работодательница Мей – старенькая и раздражительная русская белоэмигрантка. У нее неправдоподобное имя Татьяна и трагическое прошлое – ее мужа-военного убили за то, что он поддержал не ту сторону. Но Мей не расспрашивает про революцию миссис Волкову, а миссис Волкова не расспрашивает про революцию Мей. На этом основаны их взаимоотношения.

— Мей! Тебе письмо!

Мурашки пробегают у Мей по спине, по рукам до кончиков пальцев, сжимающих кисточку.