Книга Тени Гонконга, страница 117 – Кристен Лэш

— Он просто хочет помочь мне деньгами, – говорю я Максу. – Зачем ему вообще нужна дюжина бумажных марионеток?

— Тебя именно это смущает? – спрашивает Макс.

— Не знаю. Может, я слишком много думаю. Может, ему всегда нравились марионетки. Кажется, моя ма сделала ему несколько, когда они дружили.

— Меня не марионетки смущают, – говорит он ироничным тоном, но я чувствую, что это он серьезно, – а мысль о театре марионеток в том доме.

— В Доме ста комнат? А что с ним не так?

— Ты его не знаешь? Не слышала, какие истории о нем рассказывают? Многие требуют его снести.

— Но Джордж-то любит истории! – отзываюсь я. – И дома любит. Он любит истории о домах! Домах с ужасными, мрачными, потрясающими, удивительными тайнами. Знаешь, он унаследовал свой старый дом от отца, но говорил, что всегда хотел купить другой, когда поймет, где хочет остаться навсегда. Когда ему уже не нужно будет столько ездить. Дом с секретными дверями и…

Мне так не хватает Джорджа, что на секунду перехватывает горло, и я возвращаюсь к письму.

Воздушные налеты на Шанхай становятся все серьезнее, и наконец в июле американцы начинают сбрасывать бомбы прямо на гетто. Но это не мешает Максу и остальным проводить Kulturabende. Бомбы продолжают падать, а люди продолжают собираться.

И я продолжаю туда ходить.

Одним бурным вечером где-то вдали слышатся взрывы. Поднимаются клубы дыма, воют сирены воздушной тревоги, хотя мы от них очень далеко. Макс встает, выходит вперед и внезапно начинает вспоминать о своем детстве в Мюнхене. Я слушаю завороженно, потому что он отвечает на все вопросы, которые у меня были, когда мы только познакомились, когда он говорил только о том, как станет великим мастером. Он меняется. Меняется, растет, мы оба растем, все будет по-другому, и в этот момент сердце у меня екает и я снова вспоминаю, где нахожусь.

Чем громче ревут сирены, тем громче говорит Макс, и вот он уже кричит.

Начинают работать японские зенитные пушки. Бомбы все падают.

Трассирующие пули в небе выглядят как брошенные «блинчиком» в пруд камни. Макс вопит во все горло, но никто не слышит ни слова. Я только вижу каскады света, падающие на землю у него за спиной. Я кричу: «Макс! Макс, ложись!» Люди вокруг нас разбегаются, остальные его друзья тоже просят его лечь, но Макс все кричит и кричит, пока слезы не заливают ему лицо.

Что он делает? Что у него вообще в голове? Что он пытается доказать?

Наконец его уговаривают сойти с возвышения, и я тащу его домой. Вокруг полный бедлам. Мы добираемся до дома, где пожилые соседи сверху стоически готовят ужин – муж сидит за кухонным столом, а жена варит бульон, который будет на вкус как мокрая солома, – и прямо там, в дверях, Макс останавливается и говорит: «Мей, подожди!», но я едва его слышу из-за недавнего шума и гама, и даже если бы слышала, не хочу ждать. Я так отчаянно его звала, что теперь в горле жжет, и так на него злюсь, что готова швырнуть в него туфлей и надеяться, что она попадет прямо в его милую голову!

— Ты мог погибнуть! – кричу я на него, и наши соседи открывают рот от изумления. Мы с Максом никогда прежде не ругались. – Ты хочешь умереть? Ты что, хочешь умереть?

— Я бы не погиб, – говорит он.

— Расскажи это японским камикадзе! – Камикадзе вроде бы только по военным кораблям бьют, но сейчас я готова швырнуть в него чем угодно, а выбор у меня небольшой.