Книга Тени Гонконга, страница 118 – Кристен Лэш

— Я бы не погиб, – повторяет он.

Соседи внимательно за нами наблюдают, но китайский они знают не лучше, чем я немецкий. Женщина перестала помешивать бульон, ее муж оторвался от ботинка, который чинил, и вид у обоих встревоженный. Наверное, Макс говорит гораздо громче, чем обычно, не потому, что хочет кричать, как я, а потому, что у нас обоих в ушах до сих пор взрываются бомбы.

Он очень уверенно говорит, что не мог погибнуть.

Так уверенно, что хочется спросить, откуда он знает, но все же недостаточно, чтобы спросить вслух.

— Если тебе не нравится их делать, – говорит Макс однажды вечером, вернувшись с урока игры на скрипке у соседей, – может, лучше не надо?

Макс кладет футляр со скрипкой и изображает, как его передергивает от ужаса при виде марионетки, волосы которой никак не встают на место. Джордж хотел марионетку в церемониальном кимоно гейши, достаточно длинном сзади, чтобы оно годилось как поводок, и чтобы пояс кимоно был завязан бантом. Лицо этой марионетке он просил выбелить.

Прическа гейши до безумия сложная, и теперь, когда я сделала ее достаточно высокой, она не держится на месте.

— Я знаю, что я вся перемазалась чернилами и выгляжу как поросенок, – откликаюсь я, при этом скрежеща зубами, когда бумажный парик снова падает вперед. – Мне даже нравится… ах же ты яйцо тухлое! Почему он не держится? Почему? Честное слово, эта марионетка надо мной издевается! Ты только посмотри на нее! Ты что, хочешь, чтобы у тебя голова была как заросшее рисовое поле? Этого ты хочешь, а?

— Нет, не хочу, – очень серьезно говорит Макс.

— Я ее спрашивала! – Я поворачиваю марионетку лицом вниз, рискуя при этом повредить кое-какие другие сложно закрепленные детали, – просто меня уже тошнит от ее улыбки. – В общем, не то чтобы мне не нравится их делать, – произношу я, театрально фыркнув, а Макс смеется. – Просто… не знаю. Зачем, зачем ему все эти марионетки?

— Устраивать вечеринки марионеток? – предлагает Макс.

— Ой, ну тебя, – я отмахиваюсь от него. – Если ты будешь надо мной издеваться, Макс Фридман, я тебя потрогаю руками в краске, а я, между прочим, в эту краску кровь добавляла.

— Что-что?

— Из пальца на ноге. Джордж вычитал, что в старые китайские краски добавляли кровь животных или что-то в таком духе, поэтому он хотел и в краску на этих марионетках добавить кровь… Да, я знаю. Я не против экспериментальных методов, но, говорю тебе, тут что-то странное!

Макс выглядит ошеломленным.

— Ну то есть он очень эксцентричный… – с сомнением произношу я.

— Марионетка, окрашенная кровью, – это практически кукла вуду, – отзывается Макс. Он снова ухмыляется, чтобы дать мне понять, что шутит. Ну или по крайней мере я надеюсь, что шутит. – Просто не делай марионетку, похожую на себя, и все будет в порядке.

Готовых марионеток я кладу в конверты и отправляю Джорджу через весь Шанхай. Он посылает в ответ поправки, указания или деньги. Месяц за месяцем мы вот так общаемся по переписке, будто снова сидим у него дома, как учитель и ученица, и передаем друг другу доску для письма. Раньше от Джорджа пахло книжными обложками, ватой и сухими бревнами, но письма его пахнут не так. Давным-давно, в моем сказочном детстве, ма сама делала пасту из соевых бобов, а для ее изготовления нужно, чтобы бобы начали плесневеть… Вот так его письма пахнут. Медленной постепенной смертью.