Книга Тени Гонконга, страница 86 – Кристен Лэш

Забавно, говорит он, но без очков иногда все выглядит намного четче.

Забавно, но в темноте иногда кажется намного светлее.

— Я сходила в спальню Третьей Жены посмотреть на туалетный столик, – начинаю я, и Макс слушает, расслабившись, насколько это вообще возможно на крыше.

Я стояла посреди ее накрытой простынями мебели, и воспоминания крутились у меня в голове, как фильм: Третья Жена смеется, блестя глазами, Третья Жена дергает за сережки, будто они тянут ее к земле, Третья Жена в тот день на крыше «Катая». У меня мелькнула отчетливая мысль, что, будь Третья Жена жива, она бы устроила для Айи самую шикарную вечеринку в честь помолвки, которую только видел Шанхай! Хотя бы на один вечер заставила бы всех забыть о бронированных автомобилях, колючей проволоке и флаге с восходящим солнцем!

А может, она не устраивала бы вечеринок, будь сейчас жива.

Может, она бы давно взяла детей под мышки и навсегда уехала бы от Дяди. Начала бы свою настоящую жизнь. Она каждый день выходила бы в город, залезала бы на все новые и новые крыши, все выше и выше, и улыбка на ее лице сверкала бы ярче, чем вспышка фотоаппарата.

В общем, снять простыню с туалетного столика оказалось очень легко – кое-какие из бессчетных бутылочек с духами Третьей Жены пошатнулись, но ни одна не упала. Я не знаю, что за дух приходил ко мне во время сеанса, и понятия не имею, почему нарисовала тот туалетный столик. Не знаю, что дух пытался мне сказать. Но когда я прищурилась и посмотрела на рисунок, а потом на туалетный столик, то вдруг поняла: письма!

Письма в нижнем ящике.

Письма, которые ма якобы написала Третьей Жене…

Письма, которые я не смогла бы прочитать пять лет назад, но теперь могу.

— Ну разве что этот дух на самом деле хотел мне порекомендовать чаще пользоваться парфюмерией, – говорю я, делая гримасу, и Макс ухмыляется. – Может, это снова дух Старшей Сестры и она из посмертия хочет мне сказать, что я все еще пахну, как желтый бык.

Как ни странно, сейчас я почти скучаю по ее оскорблениям.

Я не ожидала, что можно скучать по тому, что когда-то делало тебя несчастным.

— Ну, этого никто на самом деле не ожидает, – говорит Макс, и голос его звучит как-то издалека, хотя мы еще никогда не сидели так близко. – Пока не уедет из дома.

Ночь теперь совсем черная, но я все равно вижу. Мы словно сидим внутри обсидианового зеркала.

Письма Третьей Жены никуда не делись, они до краев наполняли ящик туалетного столика. На большинстве стояли незнакомые мне имена, но у Третьей Жены явно был огромный круг любящих друзей и знакомых. Я стала читать, и сразу началось то, что со мной обычно бывает после долгого чтения. На меня будто вылили ведро воды: в глазах мутилось, иероглифы расплывались. Я знала, что Джордж Мэйденхэйр сказал бы мне перестать, потому что словесную слепоту нельзя исправить силой, это не выбитая коленная чашечка, но потом…

Я нашла письма от ма.

— Ну ладно, теперь мне так любопытно, что я прямо ощущаю это любопытство на вкус, – говорит Макс, но это у него, наверное, чувство вкуса разладилось. Теперь у всей еды в Шанхае другой вкус, не как прежде. А еще в городе больше нет такого количества мигающих неоновых вывесок, пахнущих потом дансингов, отелей с нарисованными на них пальмами и окутанных паром лотков с куриными шашлычками, как раньше. Японцы превратили весь этот город в паофань, вчерашний рис. Ни цвета, ни текстуры, будто вареный носок жуешь. – Про что были письма твоей мамы?