Книга Дым над Берлином, страница 26 – Ориана Рамунно

* * *

Бабушка Роза умерла одним зимним утром.

Блондинка делала восковой слепок лица господина Паки. Тот сидел молча и ей не мешал. Дуда давно поняла, что не мешать им – единственный способ сократить их визиты. Блондинка была неутомима. Она измеряла, записывала, задавала вопросы, а закончив со взрослыми, переключалась на детей, расспрашивала их о том, что они прочитали в книгах. Если кто-то ошибался, она оборачивалась к помощникам и торжествующе говорила: «Слышали? Вырождающаяся раса. Тут уже ничего не исправить, даже если мы начнем учить их грамоте».

Когда со слепком лица было покончено, блондинка потребовала от бабушки Розы раздеться. Бабуля, которая даже в жару тщательно прикрывала каждую пядь своего тела, отказалась наотрез. Позже мама объяснила: приходится многое им позволять, лишь бы оставили в покое, но есть предел, который нельзя переступить, не потеряв достоинство.

Губы блондинки вытянулись в нитку, и она засопела, грудь так и заходила ходуном под пальто. Жестом подозвав эсэсовцев, она приказала:

— Разденьте ее. Но сначала обрейте налысо, пусть научится уважению.

Эсэсовцы рывком поставили бабушку на ноги. Ее длинные седые волосы упали на землю. Коса, которую не обрезали с самого детства, рассыпалась вместе с бабушкиной жизнью. Ее брили без воды и мыла, пока не пошла кровь. А потом оставили голой на много часов.

Дуда помнила, как хрустела под ногами мерзлая сухая трава. Дул на редкость холодный ветер, бабушкины руки и ноги посинели. Ей пришлось стоять голой перед всеми, даже не прикрывая бессильно лобок и грудь. По щекам текли слезы, но губы по-прежнему были плотно сжаты. Бабушка раскрыла их лишь в самом конце, чтобы кое-что прошептать. Древние проклятия их народа. Дуда всем сердцем надеялась, что они подействуют. Впервые она пожелала кому-то смерти.

А три дня спустя умерла сама бабушка. Ее душа осталась в ветре, ласкающем траву Марцана, в пении скрипок и в огнях. Во всем, что только есть на белом свете. Вероятно, бабушка и сейчас была рядом с Дудой. Здесь, под Берлином, среди книжных страниц.

— Что вы тут делаете? – спросил Гуго, не сумев скрыть изумление.

Значит, он не ошибся: это она мелькнула в толпе, когда завыли сирены.

Адель улыбнулась, прижимая к груди медицинские карты.

Оставив позади массивное здание больницы, они вдвоем двинулись по тенистой аллее. Этот район пока не бомбили, но ведь война угадывается не только по руинам и беженцам. Еще есть кареты скорой помощи с завывающими сиренами, которые снуют по городу даже в дни затишья. Одна такая как раз притормозила у больничных ворот и выгрузила двоих санитаров с носилками. Лежащий на них мальчик, видимо, был без сознания либо под действием обезболивающего, потому что любой на его месте вопил бы как бешеный: вместо ног ниже колен торчали два окровавленных обрубка.

— Бомба разорвалась не сразу, – вздохнул Гуго. – Хуже не придумаешь.

Адель покачала головой, провожая взглядом каталку, исчезнувшую в вестибюле «Шарите».

— Ну же! – поторопил медсестру Гуго. – Вы мне ничего не ответили. Как вы здесь оказались?

— Меня перевели, – ответила она. – Может, перейдем на «ты»?

Гуго вспомнил мимолетный поцелуй, которым они обменялись, когда он, закончив расследование, покидал Аушвиц. Этот поцелуй ничего не значил, просто лишний способ убедиться, что они еще живы, хоть и угодили в «задницу мира», как называл лагерь эсэсовец Тристан Фогт. Этот поцелуй был тем, за что можно ухватиться, чтобы не умереть на покрытом пеплом снегу. Просто поцелуй. Однако теперь они могли перейти на «ты», и у Гуго потеплело на сердце.