Книга Дым над Берлином, страница 39 – Ориана Рамунно

Материнская рука легла на плечо, обрывая мелодию.

— А теперь послушай меня. – Тон матери из заботливого сделался жестким, ледяным, как зима вокруг. – На рассвете придут доделывать колодец. Один господин посадит тебя в мешок и вывезет отсюда вместе с песком. Он доставит тебя в надежное убежище. Будешь сидеть тихо, как мышка.

— Можно хоть скрипку с собой взять? – только и смогла выдавить Дуда.

Мама засмеялась, но сразу по-детски расплакалась и крепко обняла Дуду.

— Ну конечно! Когда все наладится, мы встретимся, – шептала она ей в волосы. – Весной всегда расцветают цветы, чудесные цветы.

* * *

Рассвет медленно разгорался, разгоняя ночное оцепенение. Дуда выполнила мамины указания в точности. Она спряталась за бараком напротив колодца, дрожа от холода и прижимая к себе скрипку. Пока ждала, нацарапала острым камешком на деке свое имя. Ни за что не хотела ее потерять.

Когда эсэсовцы отправились пить горячий кофе, один рабочий тоже устроил себе перерыв. Он неторопливо огляделся, будто что-то разыскивая. Наверное, это и был тот самый господин. Дуда бросила камешек на обледенелую землю. Мужчина подошел к ней с мешком в руке.

Он приложил палец к губам. Разговаривать все равно было не о чем. Дуда залезла в мешок, и рабочий его завязал. Теперь она сидела в темной утробе, свернувшись калачиком и прижимая скрипку к груди. Одна-одинешенька. Сердце громко билось о деревянную деку.

Потом мешок подняли и бросили в кузов, в ушах зазвенело. Дуда почувствовала под собой холод железа. Затем начали бросать другие мешки. Она слышала глухие удары, когда мешки грохались рядом. Дуда зажмурилась. Ее пробирала дрожь, но она знала, что шевелиться нельзя.

Наконец затарахтел мотор. Завоняло выхлопными газами, и грузовик пришел в движение. Сквозь мешковину пробивался солнечный свет. У Дуды разболелась голова. Марцан, пусть даже грязный и жуткий, был ее миром. Она не представляла, куда ее везут. Знала только одно: ее увозят из дома.

— Стой! – гаркнул снаружи охранник.

Совсем близко залаяли собаки.

— Мы закончили с колодцем, – ответили из кабины.

— Мне надо все осмотреть, что-то собаки беспокоятся.

Мотор заглушили. Заскулила овчарка. Дуда любила животных, но этой охотно свернула бы шею. Она взмолилась, чтобы собака заткнулась.

— Что в мешках?

— Песок для цемента.

— Смотрю, многовато у вас осталось…

— Ага.

Дуда услышала свист, потом – звуки ударов по мешкам.

— Вы мне так весь песок рассыплете! – проворчал шофер.

— Ничего, соберешь.

Охранник вновь принялся бить по мешкам, и Дуда догадалась, что он тычет в них ножом. Последний удар пришелся по соседнему. Песок с шорохом заструился из прорехи. Собака лаяла так громко, что заложило уши.

— А-а, вот почему она лает! – загоготал эсэсовец, а Дуда застыла ни жива ни мертва. – Короче, сало я забираю для собаки.

— Конечно, господин…

— Ты же не пытался кормить им недочеловеков?

— Нет-нет, что вы! Это мое, жена обещала приготовить вечером похлебку. Я и спрятал-то его от мерзких воришек.

— В таком случае передавай жене благодарность от моей собаки.

Эсэсовец протяжно свистнул, и стук каблуков удалился. Мотор вновь завели.

Грузовик ехал, подпрыгивая на ухабах. Дуда прижала ладонь к мешковине. Сквозь ткань пробивались тонюсенькие лучики солнца. Словно мириады падающих звезд озаряли летнюю ночь.