Книга Убийство. Дубль первый, страница 85 – Валерий Шарапов

— От вас всего-то требуется подсунуть этот конверт в сумочку Зое Хмельницкой во время обеда. Они, кажется, куда-то собрались ехать, придумайте, чем отвлечь ее внимание.

— Внимание этой Тыковки? — Генриетта вытащила руку из его «зарослей», переменилась в лице, ее глаза загорелись. — Да легко отвлеку! И что я за это буду иметь?

— Все, что захотите! — горячо заверил ее Дозморов. — На этот раз у нас точно все получится. Не сомневайтесь.

— Где конверт?

— Вот, — капитан протянул конверт с фотографией выступления Михаила Горбачева на XIX Всесоюзной партконференции. — Вам открывать его совсем не обязательно. Главное — сделать так, чтобы не только она, но и ее муж, и все остальные за столиком не заметили этого, нужен отвлекающий маневр.

— Не вам меня учить! Все будет в лучшем виде.

* * *

Веронике Рыбалко санаторий надоел. Однозначно! Не потому, что в нем было совершено два убийства и каждый чувствовал себя как на пороховой бочке. Просто темы для разговоров были все исчерпаны, новых практически не осталось. А болтать снова об одном и том же она считала ниже своего достоинства.

«Я по гороскопу Весы, — говорила она себе, стоя перед зеркалом в ванной и нанося на губы съеденную за завтраком помаду. — А для них главный враг — банальность и зажеванность. Хочешь оттолкнуть от себя Весы — накорми сегодня тем же, чем вчера. Заговори сегодня о том же, о чем вчера, — и Весы сами от тебя отстанут. Им станет неинтересно!»

Когда Вероника начинала предугадывать, как будет себя вести тот или иной отдыхающий в следующую минуту, ей становилось невыносимо скучно, ее буйная натура требовала смены декораций.

Сколько их еще «промурыжат» в этой богадельне, она представления не имела. Впрочем, как и ее супруг Игорь.

Официально срок путевки истекал через восемь дней.

Однако супругу, казалось, все нравилось. Как ни странно! Он живо, например, интересовался меню, которое давно не отличалось оригинальностью, от души смеялся над плоскими шутками местных массовиков-затейников, даже аплодировал им, чем вызывал стойкое отвращение Вероники.

Чего, кстати, не скажешь о Зойке. С подругой творилось что-то невероятное. Третий день она ходила сама не своя. На вопросы либо отвечала невпопад, либо вообще не отвечала, точнее — просто не слышала их, поскольку была всецело погружена в какие-то свои размышления.

Понять причину подобной прострации стало для Вероники задачей номер один. Она и так пыталась подругу разговорить, и эдак.

К примеру, вчера за ужином, когда Хмельницкая уселась за стол, но было такое впечатление, словно она забыла, зачем пришла, Вероника решила воспользоваться тем, что мужчины, как всегда, задерживаются, и высказала Зойке, что называется, в лоб:

— Подруга, я не поверю, что ты так убиваешься по этому повешенному красавцу. Герой твоего романа жив-здоров и, кажется, замышляет новый роман. Во всяком случае, я слышала — машинка стучит каждую ночь.

— Верунчик, прекрати, — отмахнулась Зойка, чего раньше за ней не замечалось. — Мне одинаково плевать и на этого повешенного, и на этого Алена Делона. И… с высокой колокольни.

— Что тебя гложет, признайся, может, я чем-то помогу.

— Ничто меня не гложет, — отрезала с натянутой улыбкой Хмельницкая. — И даже если бы глодало, то ты ничем бы не помогла. Хандра не лечится, ты же знаешь! И успокойся.