Книга Убийство. Дубль первый, страница 87 – Валерий Шарапов

Такого накала страстей Вероника не видела, пожалуй, со времен известного фильма «Любовь и голуби», когда Василий вернулся к своей «Надюхе», и что ему там закатили жена с двумя дочерьми и соседкой.

Олег в несколько прыжков настиг вора, попытался повалить того и выхватить конверт, но в это время чьи-то сильные руки профессионально скрутили его самого, согнув буквой «зю».

— Вы не имеете права, — заорал он на всю столовую. — Он украл конверт у моей жены, я видел, выхватил из сумочки…

— Что украл? — громко поинтересовался рыжий капитан, материализовавшись, словно из воздуха, и тыча конвертом едва ли не в глаза Олегу. — Что выхватил? Договаривайте, Хмельницкий! У вас еще есть возможность признаться в содеянном.

И тут все услышали истошный крик Зойки:

— Молчи, дебил! Это провокация! У них ничего на тебя нет!

Видя, что задержанный не собирается ничего говорить, рыжий капитан подошел к Зойке, собираясь разорвать конверт:

— Может, тогда вы скажете, Зоя Павловна, что в конверте? Еще есть время. Совсем чуть-чуть, но есть.

Такой бледной и решительной Вероника свою подругу еще не видела. Не мигая та какое-то время смотрела в глаза капитана. Потом, усмехнувшись, негромко заметила:

— Ну раз лифчик французский уже был, то что остается? Наверное, трусики из Парижа. Вскрывайте, пусть вам будет стыдно.

Капитан разорвал конверт, вынул оттуда фотографию.

— Хороши трусики, — вырвалось у него. Показывая снимок всем присутствующим, капитан бросил Зое Павловне: — А вашего супруга мы задерживаем на сорок восемь часов.

Все увидели фотографию первого президента СССР. На несколько секунд в столовой возникла тишина, потом раздались робкие аплодисменты.

— Ты что-нибудь понимаешь? — вполголоса спросил супруг у Вероники. — Лично я ни бум-бум.

— Я могу сказать лишь одно, — ответила она, принимаясь снова за еду. — Кубик адреналина мне в кровь впрыснули. Встряска что надо! А то я совсем скуксилась.

— К Зое Павловне у меня никаких претензий, — говорил слегка в нос заведующий хирургическим отделением горбольницы, которого звали Владимир Александрович, крутя в пальцах ручку «Паркер». — Коммуникабельная, вежливая с сотрудниками и больными, обязательная, всю документацию закрывает вовремя, заявки на медикаменты подает.

Варчук смотрел в серые, близко посаженные глаза маститого хирурга, который по пять-шесть часов в день выстаивал за операционным столом, и пытался «договорить» за него то, что оставалось как бы за кадром.

«А тебе, дружище, ох как не хочется заниматься всей этой бюрократией, писаниной. Ты и взвалил на старшую эти горы бумаг, которые сам подписываешь не глядя, лишь бы скорей отделаться. А она тянет лямку, потому что привыкла, и ориентируется в этом, как в своем собственном кармане. У тебя есть нечто более глобальное — ты жизни спасаешь. Отказаться от заведования не можешь, поскольку за это идет приличная надбавка.

По большому счету ты, наверное, прав. Тебя все устраивает, и ты не хочешь ничего менять. И поэтому будешь говорить только то, что… партия сказала. Как комсомолец, ты ответил: „Есть!“

Но дело в том, что я сюда пришел именно за тем, о чем партия умалчивает, что лежит в тени от больших дорог мертвым грузом. И гниет потихоньку, и подтачивает нашу жизнь, систему, уклад… Да что я тебе буду здесь вдалбливать! У тебя на лбу написано, что ты часть этой системы и за рамки не выйдешь, хоть я себе харакири тут сотворю».