Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 439 – Уильям Уилки Коллинз

— Ну же, не скрывай от меня ничего, – попросил он. – Расскажи все, что должна была бы рассказать отцу и другу. Что он ответил тебе, дитя мое, когда ты напомнила ему о разнице между вами?

— Он сказал, я рождена быть знатной дамой, – пролепетала девушка, все так же стараясь спрятать лицо, – и если я наберусь терпения и буду много учиться, то смогу ею стать. Он сказал, что, если бы ему пришлось выбирать между всеми благородными дамами Пизы и одной-единственной крошкой Наниной, он протянул бы мне руку и сказал бы им: «Она станет моей женой». Он сказал: любовь не знает различий в положениях, и если он знатен и богат, это лишь дает ему больше возможностей поступать по своему разумению. Он был так добр со мной, я думала, сердце у меня разорвется, когда он говорил со мной, и моей сестре он до того понравился, что она забралась к нему на колени и поцеловала его. Даже наш пес, который рычит на всех незнакомцев, и тот подобрался к нему поближе и лизал ему руку. Ох, патер Рокко, патер Рокко! – Снова хлынули слезы, и прелестная головка снова обессиленно упала на колени священнику.

Патер Рокко улыбнулся про себя и подождал несколько мгновений, пока Нанина немного успокоится, а затем продолжил:

— Предположим, просто предположим, что синьор Фабио и в самом деле говорил все это всерьез…

Нанина вскинулась и впервые с тех пор, как священник вошел в комнату, смело возразила ему.

— Предположим?! – вскричала она, щеки у нее запылали, темно-голубые глаза внезапно засверкали сквозь слезы. – Предположим?! Патер Рокко, Фабио ни за что на свете не обманет меня. Я скорее умру здесь, у ваших ног, чем усомнюсь хоть в одном его слове!

Священник жестом велел ей вернуться на скамеечку.

«Я и не думал, что у этого ребенка столько силы духа», – подумал он.

— Я скорее умру! – повторила Нанина, и голос у нее снова начал срываться. – Скорее умру, чем усомнюсь в нем.

— Я не предлагаю тебе сомневаться в нем, – мягко возразил патер Рокко. – Я и сам верю в него не меньше твоего. Дитя мое, предположим, ты и правда наберешься терпения и выучишься всему, о чем сейчас и не подозреваешь и что должна знать благородная дама, – а это много. Предположим, синьор Фабио и в самом деле нарушит все законы, которым подчиняются люди его высокого положения, и открыто возьмет тебя в жены. Ты будешь счастлива, Нанина; но будет ли счастлив он? Да, у него нет ни отца, ни матери, которые могли бы что-то ему запретить, но у него есть друзья – много друзей и наперсников из тех, кто ровня ему, и все они – люди гордые и жестокие, не подозревающие о твоих достоинствах и добродетелях; и вот они, узнав о твоем скромном происхождении, будут смотреть с презрением и на тебя, дитя мое, и на твоего мужа. Фабио не обладает твоим терпением и стойкостью. Подумай только, до чего горько будет ему выносить все это презрение, видеть, как гордые женщины сторонятся тебя, а кичливые мужчины жалеют или поучают. Однако ему придется вынести все это и многое другое – либо покинуть мир, где он живет с детства, мир, для которого он был рожден. Ты любишь его, я знаю…

Нанина снова разрыдалась.

— О, как же я люблю его, как же люблю! – выговорила она.

— Да, ты очень любишь его, – продолжал священник. – Но возместит ли вся твоя любовь все то, от чего ему придется отказаться? Поначалу – пожалуй; однако настанет время, когда мир снова заявит свои претензии на него, когда у него появятся желания, которых ты не сможешь удовлетворить, тоска, которую ты не сможешь развеять. Подумай, какой тогда станет его жизнь – и твоя. Подумай о первом дне, когда у него зародится первое тайное сомнение в том, верно ли он поступил, женившись на тебе. Мы не властны над всеми своими порывами. И самый легкий характер знает моменты непреодолимого уныния, и самое храброе сердце не всегда в силах отмести сомнения. Дитя мое, дитя мое, сильно мнение света, глубоко коренится сословная гордость, а воля человека по меньшей мере слаба! Выслушай мои предостережения! Ради себя, ради Фабио – выслушай мои предостережения вовремя.