Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 181 – Полина Раевская

Карусель под песню «Самое-самое светлое чувство» с подписью: «любить — значит прощать» начиналась с цветов — тех самых, мать их, цветов в знакомом стаканчике. На следующей фотографии лежала знакомая мне до дрожи мужская рука на колене Чернышовой.

С колотящимся где-то в горле сердцем я приблизила снимок, пытаясь убедить себя, что фото старое, как и все остальные селфи в карусели и фотография, на которой Мингаров стоит спиной к камере, а из-за его плеча выглядывает Чернышова.

Вообще все это настолько показушно и с явным адресным посылом, что глаза закатывались сами собой. Хуйлуша, блин!

Однако внутри все равно дрожало, сомнения разъяренными осами жалили, подстегивая продолжать расследование. Открыв сторис, обнаружила Анж с ее родителями на прогулке счастливыми и довольными, Тимура в кадре нет, но кто-то ведь был за ним, и эта мысль на мгновение закрывает все логические дыры в моих сомнениях одной простой и унизительной мыслью: видимо, родители приехали и вправили мальчику мозги.

Однако, что-то все-таки бунтовало. Я цеплялась за то, что Тимур не такой, он не стал бы идти на поводу у чужих родителей, не вернулся бы к Анж только потому, что кто-то велел, а даже если бы по какой-то причине вдруг передумал, то как минимум, объяснился бы со мной.

И вроде бы все так, но он ведь один раз уже соврал, уже повел себя как мудак. Что мешает повторить?

На волне этих мыслей я снова начинала терроризировать Мингарова: звонила, писала везде, где только можно. Спрашивала, все ли в порядке, жив ли, что случилось и так по кругу. Пока в воскресение вечером не шарахнуло.

Мурмурик:

со мной все нормально

поговорим во вторник, сейчас не могу

сорри

Сказать, что от шока и бешенства у меня едва не помутился рассудок — не сказать ничего. Я перечитывала сообщение раз пять, вглядывалась в каждую букву, пытаясь понять, действительно ли это написал он.

Что значит «не могу»? Что, блядь, может быть важнее того, чтобы объясниться с человеком, который с ума сходил от беспокойства?

Я едва не собираюсь и не еду в Северное Бутово, чтобы поубивать там всех к такой-то матери. Мне даже не больно, я просто горю, как чертов факел, не в силах осознать этот сюр. Какая-то особенно ироничная часть меня тут же принимается насмехаться и добавлять в копилку унижения издевательские комментарии.

Ну, а на что ты рассчитывала? Ему двадцать один год, качели и глупости — его все. Он же врун, блядун и манипулятор, да мало ли что он мог тебе в уши заливать. Сколько таких историй: получил свое, наплел с три короба, а потом стало тяжело и скучно — вот и слился. Ничего личного, просто не надо быть дурой.

Я смеюсь над собой, измываюсь и злюсь. Боже, как же я злюсь! Периодически меня накрывает так сильно, что я едва на стены не лезу. Благо, в понедельник меня просят провести занятия вместо Игоря Валерьевича, который ушел на больничный. Работы становится столько, что времени на рефлексию практически не остается. А потом как-то внезапно наступает вторник.

И вот сижу я перед туалетным столиком и пытаюсь замазать темные круги, оставшиеся после трех практически бессонных ночей. Консилер ложится пятнами, руки дрожат, спонж несколько раз выскальзывает из пальцев. Я смотрю на свое отражение и почти не узнаю женщину напротив. Бледная кожа, воспаленные глаза, искусанные губы. Даже волосы лежат как-то иначе, словно тоже заранее отказываются участвовать в сегодняшнем дне.