Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 182 – Полина Раевская

Телефон традиционно вибрирует от утренних сообщений девочек. Они стараются быть деликатными. Спрашивают, как я спала, поела ли, не хочу ли, чтобы кто-нибудь из них приехал. Ни одна не интересуется, объявился ли Тимур, не спрашивает, что он написал и состоялся ли у нас разговор, и от этого только больнее, ибо дает понять: на Мингарове мои курочки поставили крест, и теперь просто стараются лишний раз не ранить.

Но меня ранит. Так сильно, что я не представляю, как переживу сегодняшний день, как встречусь с Мингаровым лицом к лицу и услышу его правду, если, конечно, то сообщение вообще писал он.

Честно говоря, я даже не знаю, что хуже: то, что это написал Тимур, или то, что происходящее подстроено его идиоткой Анж. Хотя двое суток уже прошло, за это время можно было выйти на связь в любом случае, Чернышова вряд ли бы гуляла с родителями, если бы с Тимуром действительно случилось что-то серьезное. Не совсем же она отбитая. Или совсем?

Доблестная полиция тоже где-то потерялась. Никакой информации я так и не получила. То ли проверяют до сих пор, то ли благополучно забыли о моем заявлении сразу после звонка.

В таком режиме проходят сборы на работу, действую на автомате, меня трясет от нервов, желудок болезненно скручивает, тошнота подступает к горлу. Бросает то в жар, то начинает морозить так, что зубы едва не стучат. До работы еду, как сомнамбула.

Несколько раз ловлю себя на том, что вообще не помню последние пару перекрестков. Тело делает все само: нажимает педали, перестраивается, тормозит на светофорах. Я же будто наблюдаю за происходящим со стороны. В ординаторской также машинально переодеваюсь, беру учебные материалы и иду в аудиторию.

Стоит войти, как я сразу ловлю на себе пристальные взгляды студентов. Слишком пристальные. Те, кто обычно даже не замечает моего появления, сегодня провожают меня глазами. Кто-то тут же отворачивается, кто-то опускает голову к телефону, пряча усмешку. По рядам пробегает неясное движение, словно мое появление становится условным сигналом. Я стараюсь ни на кого не смотреть, особенно, на Чернышову.

Кладу вещи на стол, открываю журнал и начинаю занятие. Голос поначалу звучит непривычно глухо, но постепенно выравнивается. Я цепляюсь за знакомые формулировки, за вопросы и термины, надеясь спрятаться в них хотя бы на ближайшие полтора часа, только чем дальше, тем отчетливее ощущаю: что-то не так.

Студенты шушукаются, переглядываются, смешки то и дело вспыхивают в разных концах аудитории, затихая, стоит мне поднять голову.

Поначалу я пытаюсь убедить себя, что дело не во мне. Мало ли что у них произошло. Может, какая-нибудь новая университетская сплетня, видео, мем — что угодно, но потом до слуха доносится обрывок фразы:

— Офигеть, ну стрипушка дает.

— Ещё как, похоже, дает…

У меня внутри холодеет, на несколько секунд даже теряю мысль, замолкая посреди предложения и невидящим взглядом глядя в конспект. Буквы расплываются, сливаются в бессмысленные черные линии. Кто тут «стрипушка» догадаться в принципе не сложно.

Сглатываю тяжело, но продолжаю занятие, делая вид, что ничего не услышала. Задаю вопрос, вызываю одного из студентов отвечать, поправляю его, только собственный голос теперь доносится будто издалека.