Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 204 – Полина Раевская

Не знаю, сколько проходит времени прежде, чем Екатерина Григорьевна возвращается на кухню и застает зареванную Заю, икающую у меня в объятиях. Поднимаю взгляд на ее мать и внутренне подбираюсь, уверенный, что сейчас влетит, но Екатерина Григорьевна только тяжело вздыхает.

Смотрит на дочь, потом на меня, и в этом взгляде нет ни желания немедленно выставить за дверь, ни вопроса, какого хрена я опять натворил, одна усталость и материнская обеспокоенность.

Дав Зае успокоительное, Екатерина Григорьевна велит идти в спальню и ложиться спать, причем обоим.

— А то развели драму, — ворчит она. — Все живы, руки ноги на месте, любите друг друга. Что еще надо? Ариш, ты че у меня в истерику то впала, донь? Ну, поговорят да перестанут. Москва большая, сменила место работы, и все забыто. А с Валеркой и Галкой разберемся — адвоката наймем, не впервой.

Что ж… резонно, конечно, но легко сказать. Впрочем, она — мать, ей, наверное, можно, а вот моя задача другая...

Подхватываю Аришку на руки. Она слабо шевелится, будто собирается что-то возразить, но почти сразу обхватывает меня за шею и прячет лицо у меня на плече. От этого простого, доверчивого жеста внутри болезненно дергает, да что там? Я готов на руках ее до самой Москвы нести, если надо, лишь бы не отстранялась больше с таким видом, словно ей уже ничего от меня не нужно.

Сейчас она похожа на обиженного, непонятого ребенка, измученного до такой степени, что ни злиться, ни отбиваться уже не получается, только иногда судорожно втягивать воздух, пытаясь справиться с остатками плача.

В спальне брата осторожно опускаю ее на постель, укрываю, поправляю одеяло. Сам бы тоже, если честно, прилег. После поезда голова тяжелая, глаза будто песком засыпаны. Теперь, когда немного отпускает, усталость накатывает так, что спину разогнуть трудно, но я не уверен, что Зая оценит, если завалюсь рядом. Мало ли, что сказала ее мать, Ариша меня пока даже остаться не просила, поэтому просто сажусь на край кровати.

— Отдохни немножко, — провожу ладонью по ее влажной щечке и целую кончик покрасневшего носа. — Тебе нельзя волноваться.

Она приоткрывает глаза. Смотрит на меня несколько секунд, и я вижу, как сквозь усталость до нее доходит, к чему именно это было сказано.

— Да боже, я не беременна! — отзывается чуть ли не со стоном.

— Откуда такая уверенность, ты тест делала?

— Не делала, но…

— Ну, вот как сделаешь, так и будешь утверждать, а пока поспи. Не надо себя так изводить, мы что-нибудь придумаем, — последнее произношу уже тише, стирая большими пальцами влагу с уголков ее глаз.

У Заи опять начинают дрожать губы, но она не дает слезам волю, и тяжело сглотнув, шепчет:

— Прости за эту истерику и за то, что наговорила… я просто… не готова была к такому, и тебя еще нигде не было…

На последних словах голос окончательно ломается. Она судорожно втягивает воздух, пытается добавить что-то еще, но вместо этого снова начинает плакать.

Наклоняюсь и нежно целую ее, давая понять, что ей не надо сейчас вымучивать из себя что-либо. Пусть ее слова никуда из меня не делись, но я прекрасно понимаю, что она не со зла, не от того, что чувств нет или действительно хочет все закончить, просто нервы сдали. Слишком много всего навалилось, слишком долго пришлось держаться, не зная, что думать и где меня искать. Так что гордости вместе с самолюбием приходится заткнуться.