Книга Свадьба бывшего, страница 102 – Ольга Слободская

Она протянула руку и медленно, одним пальцем, коснулась медвежьей головы.

— Красивый, — сказала она. Голос у неё был ровный. Совершенно ровный. — Очень красивый, Мишенька. Береги его.

— Буду! — сказал Миша и убежал обратно в комнату.

Алина сидела и смотрела на дверь, за которой он скрылся. Потом медленно повернулась ко мне. Лицо у неё было белое, как скатерть в Белом зале.

— Он был здесь, — сказала она.

Я молчала.

— Он был здесь ночью. В твоей квартире. С твоим… С ним. — Она кивнула на дверь. — И подарил ему медведя. Своего медведя. Которого он никому… Он мне его даже в руки не давал. Он говорил, это единственное, что он с Ямала привёз, что ему дорого.

Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Ни в школе, ни в институте, ни в «Ласточке», ни в «Мадлен». Не злость, не страх. Боль. Чистая, без примесей, как спирт.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — сказала она шёпотом. — Ты понимаешь? Я его семь лет… Семь лет, Кать. Я его любила с первого дня. С того дня, как ты его привела ко мне в общагу знакомиться, и он стоял в дверях, высокий, в куртке, весь в снегу, и улыбался, и я подумала: вот. Вот он. А он смотрел только на тебя. Всегда. Три года смотрел только на тебя. И я стояла рядом и улыбалась. И держала тебе фату. И говорила тосты. — Голос у неё сорвался. — А потом он уехал. А я осталась. С его мамой. Три года. Я заслужила его, понимаешь? Я его заработала. А ты просто пришла. Опять. Как всегда. Ничего не сделала, просто пришла, и он опять смотрит на тебя. Опять. Почему, Кать? Почему тебе всё достаётся просто так?

Я смотрела на неё. Она плакала, беззвучно, не вытирая слёз, и они текли по её щекам и капали на светлую рубашку, оставляя тёмные пятна.

— Ты сказала, ты его заработала, — сказала я. — Чем, Аль? Тем, что держала Вере Павловне ложку? Или тем, что держала фотоаппарат в «Откосе»?

Она перестала плакать. Сразу, как будто кто-то закрыл кран.

Она смотрела на меня секунду. Две. Три.

Потом встала, взяла со стола свою сумку. Конверты оставила.

— Подумай, — сказала она. Голос у неё снова был ровный, плоский, мёртвый. — До вторника. Самолёт в шесть утра. Если в понедельник вечером ты мне не позвонишь и не скажешь, что уезжаешь, во вторник в опеку позвонят. И Вере Павловне тоже. И Максу я покажу кое-что. Кое-что, что у меня есть. Про тебя. Он тебе уже семь лет не верит. Не поверит и сейчас.

— Что у тебя есть?

Она улыбнулась.

— Подумай, Кать. Ради Миши.

Она пошла в прихожую, обулась, на ходу крикнула в комнату: «Пока, Мишенька! Строй ледокол!», и Миша крикнул в ответ «Пока! Спасибо!», и она открыла дверь и вышла, и закрыла её за собой. Тихо, аккуратно. Без стука.

Я сидела на кухне, перед двумя конвертами и пакетом с эклерами, и смотрела в стену. Потом встала, подошла к окну.

Внизу, у подъезда, Алина садилась в белую кукольную машину с наклейкой «Ж». Из машины вышел мужчина, тот, чей локоть торчал из окна. Он был в чёрной футболке, тёмный, коротко стриженный. Он что-то сказал Алине через крышу машины. Она ответила, резко, махнув рукой. Он сел обратно. Машина уехала.

Я стояла у окна и держалась за подоконник.

Она приехала ко мне с ним. Он сидел внизу, в машине, полчаса, пока она была у меня наверху. С моим сыном. Если бы я сказала «нет», если бы я её не пустила…