Книга Свадьба бывшего, страница 11 – Ольга Слободская

— «Откос» тоже есть в списке, — сказала она. — Двадцать первое у них, кажется, свободно. Я уточню.

Я мог бы сказать, что не хочу «Откос». Мог бы сказать почему. Там, в зале с белыми колоннами и видом на Волгу, мы семь лет назад с Катей вносили предоплату за банкет, и я помнил, как администратор, полная женщина с бейджиком «Лариса», сказала нам: «Вы такие красивые, у вас будут красивые дети», а Катя покраснела, а я сказал: «Двое. Мальчик и девочка», и Катя пнула меня под столом. Я мог бы сказать это вслух. Но тогда пришлось бы объяснять Алине, почему я это помню, и объяснять Кате, почему мне не всё равно.

Поэтому я промолчал.

Правило, по которому я живу с пятнадцати лет, звучит просто: я спрашиваю один раз. Если мне ответили, я принимаю ответ и иду дальше. Я не переспрашиваю, не выпрашиваю, не стою под дверью и не проверяю чужие телефоны. Я видел, во что превращается человек, который переспрашивает. Мой отец переспрашивал три года.

Мама ушла от него, когда мне было пятнадцать. Точнее, она уходила от него три года, а он три года её не отпускал. Сначала он спрашивал, где она была, и она отвечала, что у подруги, на работе, у сестры в Дзержинске. Он верил. Потом перестал верить и начал проверять: звонил подруге, ездил к работе, однажды поехал в Дзержинск к тётке среди ночи и вернулся под утро, серый, с разбитыми костяшками, потому что там, у тётки, мамы не оказалось. Потом он стал умолять. Я помню, как он стоял на коленях в прихожей, в куртке, потому что не успел раздеться, и держал маму за подол пальто, а она стояла и смотрела поверх его головы на вешалку, где висела моя школьная форма. Мне было четырнадцать, я стоял в дверях своей комнаты, и никто из них меня не замечал. Отец плакал. Мама ждала, пока он закончит.

Она ушла через год после этого, в апреле, к человеку, которого звали Валерий, и с которым она, как выяснилось, была уже четыре года. Отец пил ещё два, потом бросил, потом умер, тихо, от сердца, в пятьдесят один. Он так и не понял, почему она ушла. Я понял довольно рано. Она ушла не потому, что любила Валерия. Она ушла потому, что отца, который стоит на коленях в прихожей, любить невозможно.

С тех пор я спрашиваю один раз. Вопрос это доверие. Ответ это то, что человек делает с твоим доверием. Второй вопрос это уже не доверие, это подозрение, просьба, унижение, и дальше дорога только вниз, в прихожую, на колени.

Мама, кстати, умерла четыре года назад, в Самаре. Я узнал от тётки, через месяц после похорон. Я ничего не почувствовал, кроме того, что мне надо было что-то почувствовать.

Вера Павловна, которую я с шестнадцати лет зову мамой, на самом деле моя тётка, отцова старшая сестра. Она забрала меня к себе, когда отец запил, и вырастила, и выучила, и ни разу за все эти годы не сказала ни одного плохого слова ни про моего отца, ни про мою мать. «Лучше не знать, Максимушка, — говорила она, когда я пытался рассказывать. — Что было, то было, а знать это необязательно». Она так прожила свою жизнь, и, наверное, поэтому прожила её спокойно.

— Цветы, — сказала Катя. — Какие вам нравятся, какие нет? Аллергии у кого-то из гостей?

— Только не лилии, — сказала Алина. — У Веры Павловны от них голова болит.

— Не лилии, — повторила Катя и записала. А потом, не поднимая глаз: — У Веры Павловны всегда от них болела голова.