Книга Свадьба бывшего, страница 14 – Ольга Слободская

Я сел за дубовый стол и открыл ноутбук. Почта, рабочая, двести сорок непрочитанных. Тендер на складской комплекс в Кстово. Претензия от субподрядчика по фундаменту в Богородске. Глеб прислал смешную картинку про инженеров и бетон. Я пролистал всё это, ничего не прочитав, и закрыл вкладку.

Потом я открыл другую.

Старый почтовый ящик, который я завёл ещё в институте, с дурацким адресом maks.vetrov.most, потому что в восемнадцать лет мечтал строить мосты, а не склады. Я им не пользовался семь лет. Я его не удалил. Я много раз собирался удалить, ещё на Ямале, по ночам в вагончике, когда интернет вдруг ловился и можно было зайти, и я заходил, и смотрел на строчку в папке «Входящие», и не открывал её, и не удалял, и выходил. Глеб говорил, что это как держать в доме неразорвавшийся снаряд. Глеб вообще много чего говорил. Это он тогда, семь лет назад, посмотрел на экран через моё плечо и сказал: «Забудь. Просто забудь. Не надо об это руки марать».

Я ввёл пароль. Он не изменился. Пароль был её именем и датой нашего знакомства, и я не сменил его даже тогда, это была ещё одна вещь, которую я не смог сделать.

Ящик открылся. Сто сорок семь писем, в основном спам, рассылки, уведомления от сайтов, на которых я когда-то регистрировался и забыл. И одно, от шестнадцатого июня, без темы, с адреса из букв и цифр, который ничего не значил. Шесть вложенных файлов.

Я смотрел на это письмо минут десять. Потом закрыл ноутбук.

Я не стал его открывать. Я знал, что там, я помнил каждый кадр, как помнят сварной шов, который сам варил и который потом лопнул. Наволочка с вышитой надписью «Откос». Её плечо. Чужая рука на её плече, мужская, с часами на запястье. Время в углу, цифрами: 02:14. И потом, в воскресенье, её голос на кухне, лёгкий, весёлый, почти беззаботный: «У Альки ночевала. До трёх смотрели "Анатомию страсти"».

И Алька. В тот же вечер, по телефону. Долгое молчание, и потом её голос, такой, будто ей вынимают что-то из груди без наркоза: «Макс… она не у меня ночевала. Я не могу тебе врать. Пожалуйста, не спрашивай меня больше ни о чём». Я тогда спросил её только один раз. Она ответила. Больше я её не спрашивал, ни тогда, ни потом. Она плакала в трубку. Ей было тяжелее всех, потому что она разрывалась между подругой и правдой, и выбрала правду, и я был ей за это благодарен. Наверное, с этого всё и началось. С благодарности.

Я сидел в тёмном кабинете, в старом купеческом доме, и смотрел на Волгу, по которой плыли огни баржи, медленные, жёлтые, тяжёлые. Я думал о том, что Катя сегодня ни разу не посмотрела мне в глаза. Что у неё нет кольца. Что у неё пятно от кофе на манжете, а значит, она по-прежнему пьёт кофе на бегу и обливается, как раньше. Что она сказала «у Веры Павловны всегда болела голова от лилий», и сказала это так, будто имела на это право.

Я думал, что через месяц всё кончится. Свадьба, банкет, медовый месяц на Алтае, куда хочет Алина, потом обычная жизнь. Месяц. Тридцать дней. Я выдерживал на Ямале по сорок пять дней вахты, без выходных, в минус пятьдесят два, когда солярка густеет в баках, а сталь становится хрупкой, как стекло, и лопается от удара кувалдой. Я выдержу тридцать дней в Нижнем Новгороде в июне.

Я рассчитал это с запасом.

Расчёт, как выяснилось, был неверный с самого начала. Я просто не знал, на какую нагрузку считаю.