Книга Свадьба бывшего, страница 26 – Ольга Слободская

— Зачем ты меня позвал? — спросила я. — Про оформление террасы ты можешь написать Алине, она тебе перешлёт мои картинки.

— Я хотел посмотреть, — сказал он, — сможешь ли ты сказать мне правду. Хоть раз.

— Какую правду?

— Любую. — Он повернулся ко мне, и в свете из окна я увидела, что лицо у него не злое, как я думала, а какое-то вымотанное, серое, с тенями под глазами. — Семь лет прошло. Я думал, может, ты стала другой. Повзрослела. Может, сейчас скажешь. Потому что сейчас уже ничего не изменится, Кать. Мне уже всё равно. Мне просто… интересно.

Он стоял близко, ближе, чем стоят с организатором собственной свадьбы. Я чувствовала запах его одеколона, нового, древесного, чужого, и под ним другой запах, его собственный, который не меняется ни от каких одеколонов, тёплый, как свежий хлеб. Я его помнила. Голова не помнила, я ей запретила, а тело помнило, кожей, и я разозлилась на него за это так, что сделала шаг назад и упёрлась спиной в перила.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Где ты была в ночь с пятницы на субботу? Тогда. Перед свадьбой.

Я ответила раньше, чем подумала. Это вылетело само, как вылетает «будьте здоровы», когда кто-то чихает, потому что столько раз сказано, что уже вросло в язык.

— У Альки.

Он засмеялся. Коротко, сухо, через нос, как смеются над анекдотом, который слышали сто раз.

— У Альки, — повторил он. — Ну конечно. Семь лет, Катя. Семь лет, а враньё всё то же.

— Это не…

— Не надо. — Он поднял руку, ладонью ко мне, как поднимают руку, останавливая машину. — Я спрашиваю один раз. Ты ответила. Я тебя понял. Тогда понял, и сейчас понял. Делайте свадьбу. Хорошую. Мама хочет, чтобы было красиво.

Он открыл дверь в зал и ушёл, не обернувшись. Я видела через стекло, как он прошёл мимо стола, наклонился к Вере Павловне, поцеловал её в макушку, что-то сказал Алине, коротко, и вышел. Алина смотрела ему вслед, а потом медленно повернула голову и посмотрела на меня, на террасу, и в её лице я не смогла прочитать ничего, потому что от окна был свет, а она стояла против света.

Я осталась на террасе одна.

С Волги дул ветер, и я замёрзла, хотя ещё полчаса назад мне было жарко. Где-то внизу, на набережной, кто-то играл на гитаре и пел «Кино», фальшиво и громко, и компания подпевала. Я стояла и держалась за перила, как держалась в прошлый четверг за спинку стула на террасе «Верхнего», и думала только об одном.

Он знает, что я была не у Алины.

Он знал это семь лет. Он знал это тогда, в воскресенье, когда сидел на моей табуретке под календарём с котятами и задавал свой вопрос. Он уже знал ответ, когда спрашивал. Он не спрашивал, он проверял. И я провалила проверку, весело, с улыбкой, с подробностями про «Анатомию страсти» и про чай.

Тут я, наверное, должна кое в чём признаться. Не только ему, а вообще.

Я вам тоже соврала. В самом начале, когда рассказывала про ту субботу, про задёрнутые шторы и мокрое полотенце на лбу. Шторы и полотенце были, это правда. Только было это уже потом, днём, дома, куда я приехала на такси к двум часам. А утром, в субботу, я проснулась не дома и не у Алины.

Я проснулась в гостинице.

Я открыла глаза от того, что в лицо мне светило солнце, яркое, злое, из щели между тяжёлыми бордовыми шторами. Потолок был белый, высокий, с лепниной по углам, совершенно чужой. Голова раскалывалась так, будто внутри неё работал отбойный молоток, во рту было сухо, язык прилип к нёбу. Я лежала на широкой кровати, на белой простыне, и на мне был гостиничный халат, махровый, белый, слишком большой, с вышитой на кармане синей ниткой надписью. Я не прочитала её тогда, мне было не до надписей. Моё синее платье в горошек висело на спинке стула у окна, аккуратно, на плечиках, как в магазине. Туфли стояли под стулом, носками к стене.