Книга Свадьба бывшего, страница 43 – Ольга Слободская

Алина засмеялась. Мама тоже, своим тихим смехом, прикрывая рот здоровой рукой.

Я стоял и смотрел на них, и мне было стыдно. За вчерашний вопрос про сообщение, за мысль про Катю, за калькулятор беременности с розовым аистом, историю которого я почистил, как подросток. За то, что я сижу в своём кабинете и считаю недели, вместо того чтобы радоваться, что у меня есть эта женщина на пуфике, которая делает с моей мамой гимнастику для руки.

— Я пойду, — сказал я. — На объекте ждут.

— Иди, иди, — сказала мама. Потом, когда я уже был в прихожей, крикнула мне вслед: — Максим! Подожди.

Я вернулся. Алина ушла на кухню мыть миску из-под фасоли, и мы с мамой остались вдвоём. Она смотрела на меня снизу вверх, из кресла, и правый уголок рта у неё был опущен ниже обычного.

— Я Катю пригласила, — сказала она. — На чай. В среду. Рассадку обсуждать.

— Зачем? Алина же может с ней…

— Алина не знает, кого с кем сажать. Я знаю. Тётя Люба с дядей Колей тридцать лет не разговаривают, а Нина Аркадьевна не выносит Толиной жены. Кто это Кате расскажет, кроме меня?

— Хорошо.

— И мальчика пригласила, — сказала мама. — Мишеньку.

Я стоял в дверях гостиной. Из кухни было слышно, как Алина гремит посудой, как льётся вода из крана, как стукнула о раковину металлическая миска.

— Зачем? — спросил я.

Мама посмотрела в окно. Долго смотрела, на тополь во дворе, на голубей на крыше соседнего дома, на облака. Потом сказала, не поворачиваясь:

— Он мне про белых медведей не дорассказал. Мне интересно.

— Мам.

— Что «мам»? Старая женщина хочет послушать про медведей. Нельзя?

Я хотел сказать: «Мам, ты понимаешь, чей это сын? Ты понимаешь, от кого она его родила, через неделю после того, как я ушёл?» Но мама не знала. Я ей ничего не говорил, ни тогда, ни потом. Я сказал ей только: «Свадьбы не будет», и она сказала: «Лучше не знать, Максимушка», и налила мне водки. Она не знала ни про фотографии, ни про Катину ложь, ни про беременность. Она думала, что мы просто расстались. Что так бывает.

И я не стал ей ничего говорить сейчас. Потому что тогда пришлось бы рассказать всё. А мама после двух инсультов, и врач сказал, что волновать её нельзя.

— Можно, — сказал я.

— Ну вот и хорошо.

Я вышел на лестницу. Спустился на два пролёта, до окна между этажами, и остановился, и закурил, хотя бросил три года назад, на Ямале, когда понял, что на морозе сигарета обжигает лёгкие хуже, чем мороз. Сигареты я купил в среду, в ларьке у дома, первый раз за три года, и сам не понял зачем. Пачка лежала в бардачке, нераспечатанная, до сегодняшнего утра.

Внизу, во дворе, под тополем, на скамейке сидели две бабушки и смотрели на меня в окно с осуждением, потому что курить в подъезде нельзя, это все знают.

Я подумал, что мама никогда ни о чём меня не спрашивала. Ни разу за семнадцать лет. Ни про отца, ни про мать, ни про Катю. Она считала, что лучше не знать. Она так прожила свою жизнь, спокойно, без лишних вопросов, и ни о чём не жалела.

А сейчас она пригласила на чай мальчика, про которого ничего не знает. Сама. Без всякой рассадки.

Я затушил сигарету о подоконник, выбросил окурок в банку из-под горошка, которая стояла тут столько, сколько я себя помню, и спустился вниз.

Бабушки на скамейке проводили меня взглядами.

— Ветров, — сказала одна, баба Шура, соседка, которая знала меня с шестнадцати лет. — Бросил же, говорил.