Книга Свадьба бывшего, страница 52 – Ольга Слободская

— Не против, — сказала я.

Я сняла кроссовки и в одних носках поднялась на подиум. Встала за спиной у Алины. Перед нами в зеркале были мы обе: она в белом шёлке, я в чёрной футболке и джинсах, с узлом на затылке. Её голова была на уровне моих глаз, она была на каблуках, на подиуме, в своих новых, атласных, свадебных, а я стояла босиком.

Пуговицы были тугие. Петли из шёлковой тесьмы, узкие, и каждую пуговицу приходилось протаскивать, придерживая пальцами ткань, чтобы не потянуть. Я начала снизу, с поясницы. Первая. Вторая. Третья. Кожа у Алины на спине была тёплая и гладкая, с маленькой родинкой под левой лопаткой, которую я помнила с тех пор, как мы в институте ходили вместе в бассейн. Четвёртая. Пятая.

— Ты так ловко, — сказала Алина. — Как будто всю жизнь это делала.

— Я делаю это на каждой свадьбе. Работа такая.

— Я не про работу. — Она смотрела на меня в зеркало. — Ты помнишь, как ты меня в девятом классе на выпускной собирала? У меня платье было мамино, перешитое, на молнии, и молния разошлась прямо перед выходом, и ты её зашивала на мне, иголкой, прямо на спине, и уколола меня три раза, и я ревела.

— Помню.

— А я помню, что ты тогда была в новом платье. Голубом. Тебе его отец прислал из Москвы. Он тебе всегда что-нибудь присылал, хотя и ушёл. А мне мой ничего не присылал, хотя и не ушёл. Он просто пил.

Девятая. Десятая. Одиннадцатая. Элеонора Марковна ушла в подсобку за булавками, Зиночка пошла за ней.

— Знаешь, что я тогда подумала? — сказала Алина тихо, когда они вышли. — Когда ты меня зашивала. Я подумала: вот почему так? Почему у неё всё само? Отец уходит, а платья присылает. Учится, вроде, не больше меня, а пятёрки ей ставят, а мне четвёрки. Мальчики на неё смотрят. Ей ничего не надо делать, оно всё само падает ей в руки. А я хожу в её джинсах, потому что у меня своих нет, и списываю у неё алгебру, и смотрю, как на неё смотрят мальчики.

Четырнадцатая. Пятнадцатая. У меня начали слегка дрожать пальцы, и я остановилась, будто поправляю петлю.

— Аль, — сказала я. — Это было двадцать лет назад.

— Я знаю. — Она улыбнулась в зеркало. — Я просто вспомнила. Не обращай внимания. Перед свадьбой всякое лезет в голову. Мне психолог говорит, это нормально.

— У тебя есть психолог?

— У всех есть психолог, Кать. Это не стыдно.

Шестнадцатая. Семнадцатая. Восемнадцатая.

— А Макс? — сказала я. Я не собиралась спрашивать. Это вышло само. — Он тоже тебе в руки упал?

Алина помолчала. В зеркале было видно, как она чуть-чуть, на долю миллиметра, приподняла подбородок.

— Нет, — сказала она. — Макса я заработала.

Двадцатая. Двадцать первая.

— Три года, Кать. Три года я ездила к Вере Павловне каждый день. После работы, в выходные, в праздники. Я её мыла, когда она не могла сама. Я ей горшок выносила. Я её учила ложку держать, а она плакала и швыряла эту ложку в стену, и я поднимала и давала снова. Ты знаешь, каково это? Ты знаешь, что такое три года жить чужой болезнью? У меня личной жизни не было. Ни одного свидания за три года. Я приходила домой в десять вечера и падала.

— Я не знала.

— Конечно, не знала. Ты же пропала. — Голос у неё не стал злым, он стал ровным, почти деловым, как будто она зачитывала мне счёт. — А он приехал с севера, и увидел, кто был рядом с его матерью. Не ты. Я. И он это оценил. Он не дурак, Кать. Он понимает, кто чего стоит. Поэтому не надо мне говорить, что он мне в руки упал. Я его заработала. Каждый день. Каждой ложкой.