Книга Свадьба бывшего, страница 70 – Ольга Слободская

Вода стекала с края крыши и разбивалась о доски. Мотыльки бились о лампу. Где-то далеко, за Волгой, глухо и устало пророкотал гром, последний.

Я не могла дышать. Я сидела в плетёном кресле и смотрела на него и не могла вдохнуть, как будто кто-то положил мне на грудь бетонную плиту, из тех, что он кладёт в фундаменты своих складов.

Фотографии. В кровати. Без халата. Два часа четырнадцать минут. Мужик. Рука на плече.

Четыре синяка на правом плече, ближе к шее. В ряд. Как следы от пальцев.

— Покажи, — сказала я. Голос был не мой, чужой, сиплый.

— Нет.

— Покажи мне эти фотографии.

— Я не буду это открывать снова, — сказал он. — Семь лет не открывал и не буду. Хватит.

— Макс. Я этого не помню. Я ничего этого не помню! Я была в отключке! Какой мужик, какие фотографии, я проснулась одна, в халате, с Алиной в кресле! — Я услышала, что кричу, и не могла остановиться. — Миша твой! Ты слышишь? Он твой! Ты что, правда думал все эти годы, что он от какого-то… Он твой, Макс!

— Не надо, — сказал он очень тихо. — Я посчитал. Шестое марта. Зачатие двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. А мы с девятого не были вместе. Ты сама это придумала. Две недели до свадьбы. Помнишь?

Я помнила. Я лежала у него на груди, подбородком, и говорила, что вечность это когда не любишь, а когда любишь, это две недели. Я помнила. И я никогда, ни разу за шесть лет не связала эти две недели с Мишей, потому что мне не надо было ничего считать, я знала, чей он, я знала это телом, кожей, каждой клеткой. Мне в голову не приходило, что кто-то может посчитать.

— Он переходил, — сказала я. — Мне врач говорила. Он родился позже срока, на неделю, почти на две. Мне стимуляцию делали. Макс, он…

Он встал.

— Я спрашиваю один раз, Кать, — сказал он. — Я тебя спросил семь лет назад. Ты мне ответила. Теперь у тебя новая версия, с креслом и с переношенной беременностью. Через неделю будет ещё какая-нибудь. Я не хочу. Я устал.

Он взял со столика бутылку пива, допил одним глотком, поставил обратно и ушёл в дом. Я слышала, как скрипит лестница под его шагами, как наверху хлопнула дверь нашего номера. Потом всё стихло, только дождь.

Я сидела на террасе до двух ночи.

Дождь кончился около полуночи. Небо над Волгой расчистилось, и вышла луна, огромная, белая, почти полная, и проложила по воде дорожку, длинную, до самого того берега. Где-то в кустах у реки запел соловей, сначала робко, потом всё громче и увереннее, как будто проверял, кончилась ли гроза, и решил, что кончилась. Пахло мокрой травой, рекой и сиренью.

Я сидела в плетёном кресле, обхватив себя руками, потому что стало холодно, и думала одно и то же, по кругу, как думают о том, что не помещается в голове.

Кто-то меня сфотографировал. В ту ночь. В том номере. Без халата. В два часа четырнадцать минут ночи.

А Алина сказала, что сидела всю ночь в кресле и глаз не сомкнула.

Если она не спала, то в два часа четырнадцать минут она была в номере. Она была в номере, когда меня фотографировали. Либо она сама фотографировала, либо впустила того, кто фотографировал, своим ключом. Вторым ключом, который давали только тому, на кого номер записан, лично в руки. Либо она спала, и тогда соврала мне, что не спала.

Других вариантов не было.

Я перебирала их снова и снова, искала, где ошибка, где лазейка, где можно сказать «ну это же могло быть и так». Может, она вышла покурить? Алина не курила. Может, вышла за водой, в ресепшен, на десять минут? Может. Но тогда она мне так и сказала бы: «Я выходила на десять минут». Она сказала: «Всю ночь. Глаз не сомкнула». Может, это кто-то другой зашёл, горничная, вор, сосед по коридору, ошибся дверью? В два часа ночи, с фотоаппаратом, с мужиком, который лёг рядом со мной и положил мне руку на плечо?