Книга Свадьба бывшего, страница 76 – Ольга Слободская

«Кать, ты извини, что я тебя про гостиницу спрашивала утром. Я просто дура ревнивая, перед свадьбой нервы ни к чёрту. Ты же понимаешь. Мне так стыдно. Не говори Максу, ладно?»

«Не скажу», ответила я.

Не говори Максу. Ты Максу не говори. Алине не говори. Все просили меня кому-нибудь чего-нибудь не говорить. Я, видимо, была той, кто умеет хранить чужие секреты, и не умеет рассказывать свои.

Миша спал. Я стояла у его кровати и смотрела, как он спит, раскинув руки, сбросив одеяло, с блокнотом под подушкой, как всегда. Сандалия с прозрачным скотчем стояла у двери. На столе лежал его рисунок: белый медведь на льдине, а рядом с медведем маленький домик с флагом, и надпись печатными буквами: «СИКРЕТНАЯ СТАНЦИЯ». И человечек в шапке с помпоном, стоящий на пороге домика. У человечка было лицо, нарисованное двумя точками и чёрточкой. И между бровями, которые были двумя дугами, Миша нарисовал маленькую вертикальную палочку.

Складку.

Я стояла и смотрела на этот рисунок, и не плакала, потому что плакать я не умела, только на второй минуте чужих первых танцев.

Потом я вернулась на кухню, открыла ноутбук и снова вызвала на экран кадр из «Ласточки», двадцать три тридцать восемь. Алина у стойки, два оранжевых бокала. Мужчина в серой рубашке в трёх стульях от неё. Я увеличила его лицо. Нос с горбинкой. Короткая стрижка. Часы на левой руке.

В субботу, в одиннадцать, в Белом зале «Откоса», я его увижу.

Если это он, я узнаю. Если это не он, я хотя бы буду знать, что не он.

И тогда я не знаю, что буду делать. Тогда у меня не останется ничего, кроме двух бокалов, которые за три минуты превратились в один, и четырёх синяков, которые семь лет как прошли.

*До свадьбы 10 дней. Макс*

Мама позвонила в среду в половине пятого и сказала:

— Приезжай. Один.

Голос у неё был ровный, но я знал этот голос. Этим голосом она звонила мне на Ямал три года назад, когда её только выписали из реанимации и она уже могла говорить, но ещё не могла держать телефон, и медсестра держала его у её уха. «Максим, приезжай. Один». Тогда она не хотела, чтобы я привозил с собой никого из Новоуренгойских друзей, которые предлагали поехать со мной, чтобы мне не было тяжело. Она сказала: «Это наше дело. Семейное».

Я бросил совещание по Кстово на середине, оставив Глеба отдуваться перед заказчиком, сел в машину и через двадцать минут был на Белинского. Баба Шура на скамейке посмотрела на меня, как смотрят на человека, которого ведут на казнь, и ничего не сказала, что было на неё совсем не похоже.

Мама сидела на кухне. Не в кресле в гостиной, где она обычно сидела днём, а на кухне, на своей табуретке у окна, прямая, в синем платье с белым воротничком, в котором она ходила в поликлинику и в собес. Перед ней на клеёнке лежал конверт. Большой, белый, плотный, с логотипом в углу: синяя спираль, и под ней буквы «ДНК-Центр. Медицинская генетика».

Я остановился в дверях.

— Садись, — сказала мама.

Я сел. Напротив неё. На то место, где семь лет назад сидел, когда пришёл сказать, что свадьбы не будет. На то место, где неделю назад, наверное, сидела Катя.

Мама положила здоровую руку на конверт.

— Я всю жизнь не спрашивала, — сказала она. — Ты знаешь. Мама меня так учила. Я и брата своего не спрашивала, твоего отца, когда он пить начал. Думала, сам разберётся, взрослый. И мать твою не спрашивала, когда весь двор шептался, а я делала вид, что не слышу. И тебя не спрашивала. Ни про отца, ни про мать, ни про Катю. Ты пришёл тогда, сказал: свадьбы не будет. Я налила тебе водки и ничего не спросила. И ты уехал на свой север на три года.