Книга Свадьба бывшего, страница 87 – Ольга Слободская

— Алина, — сказал он. — Мне надо домой. Она ждёт. Я ей сказал, что совещание.

— Иди.

— Как я туда пойду, Кать? Как я с ней в одной квартире…

— Так же, как я с ней в одном салоне. Застёгивала пуговицы. Тридцать две штуки. — Я посмотрела на него. — Ты сможешь. Девять дней. Ты на Ямале по сорок пять выдерживал.

Он чуть-чуть усмехнулся.

— Откуда ты знаешь про сорок пять?

— Вера Павловна сказала. Когда рассадку обсуждали.

Он кивнул. Пошёл в прихожую, обулся. Я стояла и смотрела, как он завязывает шнурки, наклонившись, большой, неуклюжий, в моей крошечной прихожей, где он задевал плечом вешалку. Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Кать, — сказал он. — Можно я завтра приду? Днём. К нему. Не как отец. Просто. Про станцию рассказать. Завтра двенадцатое, выходной. Салют вечером.

Я стояла, держась за косяк. Он ждал. Он спрашивал. Он, который спрашивает один раз, сейчас стоял в моей прихожей и спрашивал, и я видела, что если я скажу «нет», он не переспросит. Он кивнёт и уйдёт.

— Можно, — сказала я.

Он кивнул и вышел. Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. И слышала, как он стоит с той стороны, на площадке, и не уходит. Долго, минуту, может, две. Я слышала, как он дышит. Потом его шаги по лестнице, вниз, медленные, тяжёлые, как будто он нёс что-то очень тяжёлое и боялся уронить.

Я сползла по двери на пол и сидела в прихожей, на коврике, среди Мишиных сандалий, одна из которых была обмотана скотчем.

И только тут, наконец, заплакала.

*До свадьбы 9 дней*

Двенадцатого июня в Нижнем всегда праздник, и всегда немного не тот, которого ждёшь. Город украшают флагами, на площади Минина ставят сцену, где с утра поют хоры ветеранов, а к вечеру выходят какие-нибудь звёзды из девяностых, на Верхне-Волжской перекрывают движение, и по набережной ходят толпы с шариками, сахарной ватой и детьми на плечах. А вечером, в десять, над Волгой салют. Миша ждал его с прошлого года и третий день спрашивал, будет ли дождь. Дождя не было. Было солнце, плюс двадцать шесть и ветер с реки.

Макс написал в девять утра: «Можно в двенадцать?» Я ответила: «Можно». Больше мы ничего не писали.

Я не спала почти всю ночь. После того как он ушёл, я сидела на полу в прихожей, пока не перестала плакать, а потом вымыла лицо холодной водой, вернулась на кухню, открыла ноутбук и снова смотрела на кадр из «Ласточки». Потом закрыла. Потом легла и смотрела в потолок, и думала о фотографиях, которые видела на его телефоне, и о своей руке, свисающей с кровати. Я ничего не помнила. Это было хуже всего. Если бы я помнила, хоть что-нибудь, хоть кусочек, мне было бы легче, потому что то, что помнишь, можно пережить. А то, чего не помнишь, нельзя. Оно просто есть. Висит где-то в темноте, как незакрытая дверь, из которой дует.

В шесть утра я встала, сварила кофе и решила, что сегодня думать об этом не буду. Сегодня двенадцатое июня. Сегодня Миша будет есть сахарную вату и смотреть салют. А я буду смотреть на Мишу.

Утром я сказала ему, что к нам придёт дядя Максим, жених, и мы пойдём гулять на набережную.

— Зачем? — спросил Миша, подозрительно глядя на меня поверх тарелки с кашей.

— Он хочет тебе рассказать про север. Он там работал.

— Правда?! — Миша бросил ложку. — Он правда был на севере?