Книга Призраки, любовь и прочие безумства, страница 80 – Джози Силвер

С неописуемым удовлетворением я наблюдаю, как моча Лестата медленно впитывается в самодовольную физиономию Флетча. Не в силах сдержаться, хватаю телефон и снимаю короткое видео, извинившись перед Лестатом, что запечатлеваю его в подобном виде. Впрочем, честно говоря, мне не так уж и стыдно.

У меня уходит ровно две минуты на то, чтобы зайти на веб-сайт «Шропшир экспресс» на планшете, найти страницу Флетча и отправить ему видео по номеру, который он упоминает примерно пять миллионов раз, на тот случай, если у кого-то есть эксклюзивная информация. Единственный эксклюзив, который он получит от просмотра этого ссаного видео, – о мочевом пузыре моего пса. Это Флетчер Ганн виноват в том, что я взяла собаку. Самое меньшее, что он может для меня сделать, – любоваться, как пес мочится ему на лицо.

* * *

Лестат храпит вовсе не как паровоз. Он храпит как гребаный истребитель, зависший над моей кроватью – где он, конечно же, и улегся пузом кверху. Его голова лежит на подушке, а яйца разложены на моем икеевском одеяле.

— Мелоди? – зовет голос, и впервые в жизни я по-настоящему рада призраку.

Включаю лампу и сажусь. Рядом с кроватью, беспокойно заламывая руки, стоит женщина. Ей лет пятьдесят пять или около того. Умерла она, пожалуй, годах в двадцатых прошлого века, если судить по наряду. Она, кажется, из обеспеченной семьи: рискну предположить, что в военное время швы на ее чулках были шелковые, а не нарисованные карандашом для глаз.

— Ваша собака ужасно шумная, – замечает она так, словно пес причиняет ей неудобства.

Говоря по совести, так оно, пожалуй, и есть, но и она причиняет неудобства мне. Вообще-то, они оба причиняют мне множество неудобств: на часах четыре тридцать утра и я хочу спать как младенец, а не пытаться перекричать Лестата Громомопса.

— Я Агнес, – представляется женщина. – Агнес Скарборо. Вы расследуете смерть Дугласа, моего сына.

— Миссис Скарборо!

Я резко выпрямляюсь. Хотела бы я быть бодрее!

— Мне правда тяжело, – говорит дама.

Не знаю, что именно ей тяжело: сосредоточиться из-за Лестата или рассказать о деле, которое привело ее в мою спальню.

— Эти дневники… – продолжает она с болью в голосе. – Я совершила ужасную ошибку.

Затем в самой раздражающей манере призрака она испаряется в воздухе, будто ее тут и не было. Порой такое случается. Когда дух предпринимает попытку ко мне явиться, ему трудно собраться с силами настолько, чтобы описать суть дела. Обычно призраки сильнее всего, если умерли недавно и им срочно нужно передать сообщение, как, например, в случае Арти Эллиота-старшего: он не мог уйти, не позаботившись о будущем сына. Но Агнес Скарборо умерла лет девяносто назад, и если она впервые предприняла попытку связаться с живым человеком, то я не питаю надежды увидеть ее в ближайшем будущем.

Что она подразумевала, говоря о дневниках Ллойда? Какую «ужасную ошибку» имела в виду?

Я смотрю на Лестата и решаю, что пытаться спать бесполезно. Мне не терпится заглянуть в дневники, не хочу ждать ни минуты. Мы вроде договорились отложить их до завтра, когда Гленда привезет новую партию латексных перчаток, но у меня руки чешутся раскрыть секреты этих страниц. Где-то под раковиной завалялась пара хозяйственных перчаток.

* * *

Поставив на обеденный стол дымящуюся чашку кофе, я сажусь и неуклюжими пальцами, облаченными в лимонно-желтые перчатки, распутываю веревку, которой перевязаны дневники. Слегка касаюсь выцветших золотых цифр, отпечатанных на обложке верхнего томика: «1908». Больше ста лет назад. С трудом представляю, какой была жизнь Скарборо в те времена и как чудесно выглядел дом в пору расцвета. Кажется бестактным совать нос в дневники Ллойда, видеть его потаенные мысли и надежды. Мне тревожно: я не питаю к призраку симпатии и боюсь, что, если загляну к старику в голову, почувствую к нему еще большую неприязнь.