Книга Призраки, любовь и прочие безумства, страница 82 – Джози Силвер

* * *

— Надевайте перчатки! Время читать дневники Агнес.

После обеда мы с Мариной и Арти собираемся вокруг моего стола с дневниками, вооружившись латексными перчатками.

Мы все объелись паэльей с курицей и чоризо, которые принесла мама после успешного эксперимента перед званым ужином, запланированным на выходные. Я впервые о нем слышу, но не задаю лишних вопросов, потому что: а) меня не приглашали и б) паэлья пахнет божественно. Полные тарелки опустошили все, включая Лестата, который даже отказался идти на прогулку, когда Арти потряс перед ним поводком. Прямо сейчас мопс опять дрыхнет. Наверное, мне стоит быть благодарной за то, что он соизволил воспользоваться лежанкой в шотландскую клетку и тихо посапывает, лежа на животе, а не храпит на спине как паровоз.

— Он прямо Гарфилд в мире собак, – говорит Арти, с нежностью глядя на Лестата.

Насколько я помню, Гарфилд – ленивый кот, обожающий лазанью. Да, Лестат – его собачий двойник.

— У нас есть дневники с тысяча девятьсот восьмого по тысяча девятьсот двадцатый, но не хватает пары лет, в частности тысяча девятьсот десятого.

— Год убийства Дугласа, – бормочет Марина, и мы все удрученно киваем.

Было бы слишком хорошо, если бы мы нашли аккуратные записки о тех событиях.

— Впрочем, есть девятый и одиннадцатый годы, так что мы сможем получить представление о том, как обстояли дела в семье Скарборо до и после смерти Дугласа.

Я вручаю Арти 1908 год, Марине – 1909-й, а сама беру 1911-й.

— Выпишите все даты и события, которые могут оказаться полезными. Любые детали, которые представляют какую-то ценность, даже если они кажутся мелкими.

Арти разглаживает блокнот, и мне приходит в голову, что в будущем он мог бы стать репортером или полицейским. Впрочем, вслух я об этом не говорю: не хватало еще, чтобы Флетчер Ганн украл моего протеже. Арти, конечно, волен выбирать любой карьерный путь, который сочтен интересным… только не журналистику в компании Ганна. Вообще-то, ему следует держаться охотников за привидениями… только не Лео Дарка. Э-э… в общем-то, да, Арти волен делать все, что пожелает, пока будет охотиться на привидений со мной.

На белой доске позади стола я написала имя Агнес Скарборо, а напротив: «Я совершила ужасную ошибку / дневники». Я уже изложила остальным подробности астрального визита, и мы все знаем, что нужно помнить об этих словах, просматривая ее дневники.

В теплом, залитом утренним солнцем офисе воцаряется уютная тишина, когда мы все натягиваем перчатки и приступаем к работе. Марина почти мгновенно делает пометку, и я заглядываю в ее блокнот, чтобы прочесть.

— Купить прикольные лавандовые ручки?

Я смотрю на нее, мысленно говоря «серьезно?», и потом наконец глубоко вздыхаю и погружаюсь в 1911 год.

* * *

Боже мой! Агнес пережила такое жуткое, невыносимое горе, что от чтения у меня разрывается сердце. Ей было за сорок, а Дуглас умер в начале прошлого лета. Дневник становится одним длинным, пронзительным любовным письмом к потерянному ребенку, и мне приходится то и дело прерываться, чтобы вытереть слезы. Я даже вывожу Лестата на короткую прогулку, пытаясь проветрить голову, – к его большому неудовольствию.

Горе Агнес неприкрытое и душераздирающее, оно осязаемо; настолько всеобъемлющее и концентрированное, что пронзает мое сердце ледяными осколками ужаса. Не знаю, как ей удалось это пережить. Дуглас, ее любимый мальчик, теперь ему навсегда двадцать один. Она записывала драгоценные воспоминания: радость его первых неуверенных шажков с беззубой улыбкой на детском личике, восторг первого слова, которым стало «мама», свою заботу о сыне на протяжении всей его жизни. Как могло случиться, что все это оказалось напрасно? Немыслимо. Как могло случиться, что всех этих вытертых слез, нежно спетых колыбельных в ночи и крепких объятий оказалось недостаточно, чтобы его уберечь? Эмоции метались между яростным гневом и скорбью, настолько ощутимой, что удивительно, как слезы не смыли с бумаги чернильные строчки. Агнес писала, что сердце у нее стало черным как уголь, словно сгорело. Писала, что каждую секунду каждого дня борется с желанием раскопать голыми руками землю, скрывшую тело ее ребенка, чтобы прижать его к груди. Врач велел ей пить больше воды, потому что она выплакала целое озеро слез. Она писала, что ее не пугает обезвоживание, ей не страшно иссохнуть и умереть, ибо нет ничего мучительнее, чем жить в мире, где больше не живет ее сын.