Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 13 – Екатерина Нагорная

Яблоки у них тут галлюциногенные или хлеб со спорыньёй?

— А тебе-то откуда про это всё ведомо? Ты вообще собака. Полуволк, в смысле.

Обиделся Серый.

— Мне-то и ведомо. Знаешь, кто мой отец? Серый волк!

Так. В этом вот контексте я знаю только одного Серого волка.

— Э... В смысле тот, который с Иваном-Царевичем Жар-Птицу добывал и вот это вот всё?

Полуволк гордо сел и задрал нос:

— Он.

— Почему ты тогда полуволк?

— Ну... Мама моя — любимая собака боярина.

— Ээээ...

— Ну... Она красивая была. А что? Нельзя? — вскинулся Серый

— Да ладно, — Я вздохнула. — Что ж я, не понимаю? Кобель он и есть кобель.

— Самец! — прорычал Серый. — Не кобель, а самец!

— Да как скажешь. Всё одно.

В общем да, попала я. Попала в сказку. Хоть плачь, хоть смейся.

* * *

— Ярушка, яблочко моё наливное, — шепчет жарко Вый, — цветик мой ясный.

Ручищами своими облапил, жаром сквозь рубашку нижнюю да сарафан кожу обжигает. И хорошо до слабости в коленках, и томно, и сладко, но... не знаю, не то что-то. Ярушка...

— Да не зови ты меня так! Не по нраву мне. Слава я. Слава.

Отстранился, ухмыляется да щурится нехорошо — ишь ты, возразила. А таким милым казался.

— Полно тебе дуться, ягодка моя. Разве ж я по-дурному, я ж с лаской да любовью. Эх, Ярка, станешь моей женой, с псарни уйдёшь, детишек нарожаешь — всю дурь из головы выкинешь.

Вот так сходила с утра пораньше с Серым в поле погулять! Меня уже и замуж взяли, и в декрет отправили... А ведь полугода не прошло, как я тут живу. Чудеса! Ой, а можно мне обратно, туда, где Баранов на мне не женился? А то смотрю я на муженька своего будущего, и что-то мне ему Выевичей рожать больно не хочется — чую, плохо дело закончится. Он меня поколачивать попытается, а я на него собак натравлю. Ох, нет, мимо такое счастье!

Вуй с Серым боками друг к другу стали, холки подняли. Рявкнула на обоих, чтобы унялись — опять на взгляд-обещание наткнулась.

— Ярушка, невестушка, наречённая моя...

Снова эти лапищи горячие — не вырваться. А надо бы. Этак к вечеру и впрямь замужем окажусь.

— Да пусти! Пусти!

Ага, щаззз. Только крепче держит, гад.

— Нешто караульному боле делать нечего, окромя как с девками в воротах миловаться? — раздался над нашими головами грозный голос.

Колояр! Спаситель ты мой! Будешь мне любимый дядюшка, если я с этого света на родной обратно не выберусь. Ох, сердит зам боярский, или как он тут называется, надо бы разузнать.

Сам боярин прям не Пересвет — хмур да мрачен, что небо грозовое, в глазах молнии чуть ли не очередями бьют.

А Выю хоть бы хны. Стоит прямо, смотрит дерзко.

— Так сменился я. А это вот наречённая моя, — говорит. — О свадьбе сговариваемся.

Сам руку на плече моём держит. Я так присела немного, чтобы её стряхнуть, только не вышло ничего — Вый крепче ухватил. Колояр это тоже заметил.

— Ступай, — приказал, — в караульню. Я с проверкой приду, гляну, как вы тут без надзору караулили.

И улыбается так недобро-недобро. Посмурнел Вый, но подчинился. Поклонилась этим двоим охотникам и на псарню рванула. Там сейчас работы много. Прости, Серый, в другой раз погуляем.

На боярском дворе шумно, суетно. Кто баню топит, кто воду таскает, кто мешки с добычей в ледник тащит. Пух, перья летят — стряпуха дичь ощипывает, а с ней девки, все, кто не занят. Малуша зорким оком бдит, чтоб никто без дела не ходил, на меня прищурилась было, да Никша широко ухмыльнулся и на псарню меня увёл. У нас там своих дел предостаточно. Лапы осмотреть, шипы вытащить, репьи вычесать, раны, если есть, перевязать. Накормить, напоить, приласкать, успокоить, драки развести. А шуму ещё поболе, чем во дворе. Только Люшенька, голубушка, в своей клети хвостом постукивает, улыбается, да Серый спокойно у себя лежит, глаза прикрывает — спит вроде.