Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 21 – Екатерина Нагорная

Не показалось мне, значит.

Как-то так вышло, что в итоге свора зажала всех нас в одном углу: и псарей, и боярина, и нас с полуволком. Лично меня дополнительно зажал ещё и Пересвет — собой прикрывал. Меня! Да я лучше него в этом понимаю! Понимала. До сегодняшнего дня.

Нам приходил конец. Сейчас загрызут и всё.

Спасла нас всех, как ни странно, Люшенька. Старенькая борзая вышла из какого-то уголка и встала между нами и сворой. Вот тогда-то я полностью и безоговорочно поверила во все истории про неё, которые рассказывал Заяц. Боже мой, да Люша могла на дракона в одиночестве ходить! Она выпрямилась и словно увеличилась в три раза. Рык Люши был страшнее рёва того самого гипотетического дракона и пробирал не то что до костей — каждую молекулу сотрясал.

Собаки остановились. Зелёный огонь в глазах немного потух, но не исчез. Хныш неосторожно шевельнулся и всё — враг снова в пути. Люша снова зарычала. Уже тише, но от этого было ещё жутче. Потому что был уже не звук, это было ближе к инфразвуку. Свора замерла.

Шаг вперёд. Его сделала старая борзая. Шагнула и будто подросла ещё немного.

Шаг назад. Собаки шагнули разом и немного пригнули головы.

Шаг вперёд. Шаг назад. Шаг вперёд. Шаг назад.

Люша оттесняла от нас свору, и свора покорно отступала. Зелёный огонь стихал и растворялся в карих, жёлтых и ещё голубых глазах. Мы стояли, боясь пошевелиться. Только я мялась на месте: широкая спина боярина закрывала весь обзор и я присела, чтобы увидеть хоть что-то из-под его локтя.

Собаки разбрелись по местам, по загонам. Было слышно, как они устало укладываются, вздыхают, поскуливают. Люшенька, проводив последнего пса взглядом, снова скукожилась, осела, замела хвостом, застенчиво улыбаясь и щуря слепые глаза. Заяц подхватил её на руки и отнёс в её уголок, приговаривая, что отныне лучшие кусочки — её, что она самая лучшая, самая смелая собака. Я подписывалась под каждым словом.

Удивительно, и Никша после сам этому поражался, но ни одна из нападавших собак не пострадала. Вообще. А отбивались мы неслабо — жизнь же на кону была. Ни хромых, ни покусанных, ни клочка шерсти, кроме как у Серого вырванных. На утро все собаки, включая щенков и кормящих матерей, были, что называется, бодры, веселы. Диво дивное, что и говорить.

Другим повезло меньше. Псари отделались лёгкими покусами: не они же целью были, да и инструмент в руках дело решил. Боярину досталось, примерно, как и мне — а вот не надо было лезть прикрывать, вообще бы цел остался. Кто неблагодарный? Я?! Да я это так, от нервов. Глянула на свои руки и... Не то, чтобы меня раньше не кусали — кусали, конечно, — но убивать не собирались, это точно. Глянула я на свои руки, и всё как-то зарябило, помутнело, словно занавесочка кружевная перед глазами опустилась, а за той занавесочкой — ночь.

— Ярослава, — услышала я ласковый голос, — псарыня Ярослава, ты чего это удумала? То в бой рвёшься, а то от ранки малой чувств лишаешься.

А это приятно — очнуться в руках красавца-боярина.

«Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» — бодро телеграфировало под ухом сердце Пересвета.

«Надо же, такой молодой, а уже тахикардия...» — подумала я.

Боярин держал меня на руках, бережно прижимая к груди, и, кажется, не очень понимал, что со мной делать — просто стоял, держал и в глаза смотрел, улыбался. А взгляд не льдышки колючие, не рентгеновские лучи, а небо летнее, море тёплое. Так бы и смотрела в ответ бесконечно, только чувствую — щёки горят-полыхают, глаза в обмороке от смущения — ресницы над ними как веерами машут. Спрятала лицо на груди у боярина, он усмехается: