Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 19 – Екатерина Нагорная

Тут я и охолонилась. Прям сразу. И призадумалась.

— Слушай, Никша, вот скажи мне: а зачем Дан сорникам? В заложники, что ли?

Псарь помолчал, взвешивая, стоит ли мне что-то рассказывать, но, видимо, решил, что стоит. В конце концов, кто с бояричем столько времени проводит? Кому глазоньки на происходящее раскрыть бы надо? Потому что этот кто ничего не знает, ничего не понимает, а вслепую может понаделать глупостей.

Секрет оказался до невозможности прост и секретом для домочадцев и людей боярских не был. Ходил как-то наш прекрасный и доблестный боярин на сорников. Не просто так — те первые начали. Каких делов понаделали, Никша не сказал, но, видимо, что-то такое, что терпение у Пересвета лопнуло. Вот. Только когда дружина боярская до вражьего поселения добралась, никого там уже не было. Только разъярённое их божество, или идол, не знаю, — Зелён-батя. Справились с ним кое-как — силы в этом чудище немеряно, — обыскали всё вокруг да и решили возвращаться. Но не совсем, а так, чтобы отойти немного и подождать — вдруг вернутся сорники. Никого, правда, не дождались. И вот, когда уже боярин дал приказ возвращаться, услышали они детский плач. Там, где на дружинников попёр Зелён-батя, оказался схрон, а в том схроне — мальчик. Нормальный такой мальчик, сорника в нём, во всяком случае, не признали. Так Никша сказал, они тут в этом разбираются. Ну и всё. Забрал Пересвет мальчишку в терем, сыном признал. Только вот сорники, нет-нет, а пропажу вернуть пытаются. Зачем он им нужен, не понятно. Но боярин за мальчишку насмерть готов стоять, но не отдать.

Вот тут-то у меня мысль моя смутная и прояснилась: точно, нянька же тогда сказала «когда его принесли». Уже давно могла сама догадаться, что Дан — приёмный. И недолюбливают его многие (кто-то даже, вон, ненавидит), и пиетета никакого. Про мать, опять же, ни слова, ни звука, ни намёка... Ну, это ладно, мало ли какие семейные тайны бывают.

В общем, взял на себя ответственность Пересвет и несёт её честно, но без души. Так я заключила из Никшиных слов. Это многое объясняло. И сорники для меня стали как-то реальнее, что ли. А может просто перебдеть решила, чем недобдеть. Мало ли, во что я верю. Главное — во что верят тут они. Они отсюда, а я-то нет. Так что, Нечаева (это всё ещё я), смирись и прими, как есть. И не зли работодателя. Вон, лично теперь по окрестностям мотается — присматривает, видимо. Хотя я, где-то в глубине души, надеялась, что это он из-за красоты моей неземной то и дело где-то рядом возникает. А он вот. Разочарованьице, что уж. Эх...

Вскоре мне пришлось убедиться, что вляпалась я во все местные интриги по самое, по самое.

В тот день мы с Серым вернулись поздно: кроме как в поле, по краю леса прошлись. Ну так, на всякий случай. Да и что мы всё в поле да в городе. Разнообразие никому ещё не вредило. Наверное.

Так уж повелось, что Серый до сих пор жил в клетке. Раньше так было всем спокойнее и безопаснее. Да и потом ничего менять не стали. Собаки на псарне рабочие — им что волк, что полуволк... Там многие на такого зверя ходили! Что им метис. Вон, про Люшу Заяц рассказывал: она в молодости против медведя становилась в одиночку, ну это дурная была, конечно.

В общем, устоявшийся уклад мы нарушать не стали. Собаки в своих загонах, Серый — в клетке, ближе к караульным.