Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 72 – Екатерина Нагорная

— Проклятое?

— Ага. Срамное. Даже мужиков от него стыдом пробирает.

О как, прям даже интересно стало, что за древо тут такое.

Своего я добилась — довёз нас Гавран без капризов со своей стороны и, как следствие, без насилия с моей.

Древо и правда было проклятым. И срамным. Очень срамным. Несмотря на всю нашу бедственную ситуацию я не сдержалась и прыснула, прикрыв рот ладонью, чтобы ещё и не высказаться.

Огромная старая берёза, кривая и какая-то облезлая, раскачивалась без ветра и в каждом её скрипе и шелесте листьев угадывалась отборная матерщина. Вот вопреки воспитанию, моральным принципам и желанию. Буквально, в голос: «Мать-перемать! Мать-перемать!» Мало того, рисунок коры повторял очертаниями то, что рисуют и пишут на заборах граждане с небогатым внутренним миром и нестерпимой жаждой самовыражения.

Вот хоть плачь, хоть смейся. Абсолютно бредовая ситуация. И вот что интересно — не было ни малейшего сомнения, что... эээ... высказывалась берёза-матерщинница адресно, то есть к нам обращалась. Нет, ну я не знаю... Ну бред же! Бре-е-е-е-ед!

Гавран то краснел, то бледнел, то зеленел. Ишь, нежный какой. Это он в нашем мире в местах массового скопления юных отроков и отроковиц не бывал. Берёза ещё культурная была, в сравнении, конечно. Хлопнула его по плечу, мол, не бойся, боярыня тебя в обиду не даст. Фиолэтовым он не стал. И в крапинку тоже. Но в руки себя взял немного.

— Эй! — позвала я, пытаясь перекричать срамное древо. — Кто-нибудь есть?

В моих детских книжках так выглядела избушка на курьих ножках. Хотя нет, это домик был куда интереснее, хоть и без ножек. Мох, лохматые пучки прошлогодней травы, ярко-зелёные пряди свежей, молодой, цветы — солнечно-жёлтые, лилово-розовые и белые. Садово-уборочный инвентарь в ступе у стены, под крышей. Окошки с расписными ставнями, будто глаза — внимательные и подозрительные. Скрипучая дверь и крыльцо. А на крыльце — хозяйка. Вполне себе молодая, на вид немного старше меня и чуть повыше. Волосы — рыжие и кудрявые — не заплетены в косу, а свёрнуты в когда-то обожаемую мной дульку. Худая, зеленоглазая, брови строго сведены к переносица, губы поджаты. Ух, сердитая какая! Но меня не испугать. Пусть хоть берёзой пугает, хоть мороки наводит. Лишь бы лечить не отказалась.

— Что надо?

— Ты ведьма Маринка?

— Ну я, — сверкнули глаза яростной зеленью.

В груди неприятно похолодело: вспомнились глаза сорниковы и то ли кончик косы, то ли хвост рыжеватый. Да нет, не она была, ну нет же... Серый принюхался, обернулся и головой мотнул: не она.

Хорошо... Ладно...

— Мужа моего сорники ранили. Говорят, только тебе по силам вылечить.

— Этого, что ли? — усмехнулась ведьма, кивнув на чернявого. — так я от страха не лечу.

— Того, — я показала на телегу. — Яд Зелёна-бати его свалил.

Ведьма сорвалась с места, пробормотав что-то злобное про... политесы? Да ну... Послышалось, наверное.

Ловко перевернула Пересвета — как только сил хватило, — сорвала повязку и выразилась так витиевато, что я призадумалась, кто тут кому мастер-классы по брани даёт: берёза ведьме или ведьма берёзе. Деревце, кстати, неожиданно притихло.

— В дом его. Быстро! Сама не дотащу.

Гавран, к его чести, трясся, но помогал. Уложил Пересвета на стол, указанный ведьмой. Мне это не понравилось — кровати, что ли, нет? — но я промолчала. Сжалилась над чернявым: