Книга В порядке исключения, страница 41 – Юлия Устинова

Куда мне целый арбуз?

— Ты идешь? — Дима заходит в дом, чтобы позвать меня в баню.

Он красный и потный. В одних шортах. И грязный, как свинья. Буквально.

— Нет. Иди сам. Я потом, — улыбаюсь в ответ.

— Ну тогда иди первая. Или как хочешь? — предлагает парень.

— Мне без разницы. Но там еще жарко, наверное? Лучше иди ты.

— Ладно. Потом приду потереть тебе спинку, — он снова закидывает удочку.

— Дим, я не буду с тобой трахаться в бане, — отрезаю я достаточно резко.

— Ладно. Понял, — он издает смешок. — Но я тебя, так-то, не трахаться зову, а мыться. Показать там что — кого.

На этот раз краснею я. Мне стыдно за свои слова.

Очевидно же, что и Дима тоже не собирался набрасываться на меня при каждом удобном случае или умолять прыгнуть с порога на его член.

Не думаю, что у Семёнова есть проблемы с тем, чтобы скрасить свой вечер или пригласить кого-то составить ему компанию на выходные. Такие мужчины, обычно, не скучают.

И я не должна была так говорить.

В конце концов, он не пытался пустить пыль в глаза. Он меня не в гостишку привез для разового перепиха, а в дом своих предков по бабушкиной линии. И трахались мы пока оба на поле. Наверное, это о чем-то да говорит.

— Я разберусь, правда, — добавляю я чуть мягче. — У родни есть баня. Так что с этим проблем не будет. Мойся. Не торопись.

— Ладно, — кивает он.

— Дим, мне на сегодня достаточно.

Я кошусь на граненый стакан в его руке — более изящных емкостей под красное вино он в буфете не нашел.

— Просто пригуби, — мягко настаивает он и посмеивается. — За урожай. Я, прикинь, даже не думал, что что-то вырастет.

Улыбнувшись, я забираю стакан и делаю пару глотков сухого. Меня передергивает.

— А зачем посадил-то так много?

— Да, короче… — ухмыляется Дима. — Вообще, это соседи садили. А я так просто приехал, шатался туда-сюда. И тут Макс, ну, который сосед, приходит. Говорит, у них дофига лишней семенной. Надо, типа, спрашивает. Я такой, ну давай. А у самого даже лопаты нормальной нет. Взял лопату и… — его лицо искажается от новых эмоций. — Бабушка сильно болела последние месяцы. Сердечная недостаточность. Четыре недели лежала. Я сиделку нанял. Ну и сам, когда свободен был, — объясняет, будто бы оправдываясь за что-то. — И в последние дни, у нее, видимо, с головой что-то началось. Мозг отмирал. Я не знаю… Она такую чушь несла. То просила вытяжку выключить, хотя та уже пару лет как не работала. То деда звала, кричала, чтобы тот не курил на кухне. А в тот день она мне с утра звонит. Я на работу еду. Говорит, чтоб срочно приезжал за ней и вез сюда. Картошку сажать надо. Что все уже посадили. А мы — нет. Я психанул. Сбросил. И это был наш последний разговор. Я даже не попрощался. Сиделка позвонила через три часа, сказала, что уже… всё. И, наверное, ты теперь думаешь, что я пиздец какой странный, да? — улыбается, но глаза у него блестят от влаги.

Я тяну к нему руку и провожу ладонью по гладко выбритой щеке. Дима не шевелится и смотрит куда-то поверх моего плеча.

— Нет, Дим. Я думаю, что каждый справляется с горем, как может. А на твою долю его немало выпало. Всё нормально. Я не считаю тебя странным. Может, немного с приветом, — шучу, прилагая усилие, чтобы звучать легко.

Мне хочется его утешить. Ведь больше некому. В том смысле, что вряд ли Дима всякий раз разыгрывает эту слезливую драму про умершую бабушку, когда рядом с ним оказывается женщина.