Книга С любовью, Лондон, страница 42 – Юлия Устинова

Но бабуля не слышала, продолжая ворчать на своего соседа деда Гришу Филиппова, который уже лет тридцать, как в овдовел, и лет пятьдесят, как был влюблен в мою бабушку. Сколько себя помню, она наведывалась к соседу каждое утро с инспекцией и пила с ним чай из пузатого электрического самовара, готовила нехитрый обед или собирала грязную одежду для стирки. Странные у них были отношения. Про такое в книжках точно никто не стал бы писать, но лично меня их история очень вдохновляла и забавляла одновременно, являясь лишним подтверждением тому, что есть она, любовь эта.

Чеснокова – Чеснокова, и как ты заговорила! Слушать противно, смотреть тошно. Не для того тебя родная страна воспитывала, чтобы ты уже через неделю пускала слюни по какому-то американскому разгильдяю!

На этой противоречивой ноте, я и наткнулась на фотку в обрамлении нелепой рамки в виде осьминога, стоящей на прикроватной тумбе, где был запечатлён чей-то день рождения. Совсем еще мелкая и частично беззубая Олли сидела в центре, русоволосый пацан с удивительно знакомыми серо-голубыми глазами – справа от неё, и какой-то толстый мальчик-брюнет с перепачканным в креме смуглым лицом – слева. Все трое расположились за столом перед раскромсанным тортом и, смеясь, смотрели в камеру.

Взяв рамку в руки и рассматривая лицо семи или восьмилетнего Лондона, я впервые задумалась о том, что такого ужасного могло произойти в жизни этого парня, если он вынужден был жить с семьей Олли.

Тут в дверь постучали, и я, решив, что Олли, видимо, дала мне не все ЦУ на завтра, провопила, велев ей войти. Дверь открылась, но на пороге вместо разнарядчицы Олли нарисовался ее кузен.

— Ещё не спишь? — спросил он, закрывая за собой дверь.

На мой взгляд, вопрос не требовал ответа, поэтому я промолчала и, поспешив вернуть снимок на место, стала перебирать варианты того, какого хрена Лондон сюда припёрся.

— Узнала его? — спросил он, указав пальцем на снимок прежде, чем бесцеремонно усесться рядом со мной.

— Кого? — подтянув конечности к груди, я не понимала, о ком идёт речь.

— Это же Курт с нами, — пояснил парень. — Мы праздновали восьмилетие Олли.

— Этот толстяк – Курт?! — снова схватив фотку, я уставилась на толстощекого мальчугана и только теперь заметила, что он и правда чем-то напоминает футбольную звезду школы имени Уильяма Роджерса. — Офигеть! Ни за что бы не поверила!

— Да, его теперь мало кто узнает. А те, кто узнают, делают вид, что этого парня со снимка никогда и не было, — его тон был каким-то безрадостным, если не сердитым.

— Ты его девушку имеешь в виду? — осторожно спросила, возвращая рамку на тумбу.

— Ее, Тришу, тех парней, с которыми он вечно тусуется. Хочешь знать, что они делали, когда Курт был таким? — парень резко дернул подбородком и взглянул на снимок. — Они издевались над ним каждый день, обзывали, смеялись над его неуклюжестью… Они называли его Жирный Курт и просили показать сиськи, — раздраженно добавил он.

— Какой ужас! И Шейла такое говорила? — от удивления и чувства несправедливости я впервые назвала Гиту по имени.

— Она измывалась над ним больше остальных, — ответил Лондон. — После девятого класса Курт провел все лето в спортивном лагере для толстых, а, когда вернулся, даже я его не узнал. Но, мне было пофиг, как он выглядел до лагеря и потом. Мы с семи лет дружим… Но вот Шейла… Быстро она поняла, что к чему, стоило Курту только попасть в команду и отлично отыграть сезон… И это все, что нужно знать, чтобы понять моё отношение к этим сестрам и безмозглым качкам, которые строят из себя лучших друзей Курта.