Книга Ты (не) в моём коде, страница 62 – Таисья Тишь

— Откуда? — спросил он наконец.

— Да так, с миру по нитке, — сказала я.

— Иногда кажется, ты меня знаешь лучше, чем я сам, — сказал он тихо себе под нос и поднял на меня глаза. — Спасибо, Тай.

Лёша смотрел на меня долго, больше, чем нужно было, и вокруг повисла какая-то странная тишина. Рядом сидела Лена. Она смотрела на эти фото, и по её лицу невозможно было что-то прочесть.

На коллажах было много фото, я была всего на одной из них. Много, где с Лёшей была Лена. Но почему-то перед ней было стыдно. За что? И почему он так смотрит и все молчат?

— Давайте перейдём к главному подарку, — предложила я нервно. — Лен, выйдешь на сцену? Микрофон работает.

— Сначала коробка! — сказала она. Достала квадратную тёмно-вишнёвую коробку и протянула Лёше.

Лёша чмокнул её в висок:

— Спасибо, Лен, — сказал он и убрал на подоконник сзади, где уже были сгружены остальные подарки, что являлись конвертиками с деньгами.

Лена с нечитаемым лицом только добавила, что будет ещё два подарка.

Стих она читала стоя. Я знала, что она написала его, когда встретила Лёшу. После Димы.

Музыку выключили, она поднялась на сцену. Почему-то вступление произносить не стала. Смотрела Лёше прямо в глаза. Голос полился, словно не её. Колонки искажали тембр, но интонации нельзя не узнать. Меня пробирало:

Апрельскими каплями неба, счастьем, июньским дождём,

немножечко морем и звёздами (только вдвоём)

пахла любовь, что жила у меня в груди.

И мира мне было мало: всё ещё впереди!

Вились маковой лентой рельсы — к счастью короткий путь.

Взгляды, смех, губы, руки — космос, не испить, не вдохнуть.

Это всё мне, по правде? Одуванчики, сердца стук.

Целого мира мало, чтобы в любви утонуть!

Боль. Изломанной старой куклой на верёвках вишу. Дышать!

Как же больно, как больно, как больно, если незачем больше ждать.

Подворотнями подсознанья, через сны: от себя — к себе.

Рваной ране на месте сердца вечно быть, как и быть беде.

Горсть земли. Ямы пасть разверзлась. Засыпай любовь свою.

На краю бесконечной бездны в последний раз постою.

Забывая былую нежность, отрекаясь от прежних слов.

Замолчи, моё сердце. В бездне любовь свою схороню.

Через трещины в прочной корке прорастают весной ростки.

Просыпается, как в берлоге, что-то трепетное в груди.

Знаю: будет, как прежде, больно, но и новый рассвет впереди.

Я — смогу. Я беру любовь за руку. Встань, родная. Встань и иди.[1]

Народ захлопал, кто-то крикнул: «Вау!». Лёша улыбался, но эта улыбка жила отдельно от его лица. Они долго ещё смотрели друг другу в глаза. Мне даже показалось, что можно подслушать этот немой разговор. Но, конечно, мне не удалось. Нельзя знать всё, не будучи участником событий. Только что-то мне подсказывало, что это был разговор не приятный и не лёгкий.

Казалось, что никто этого не замечает. Слышалось только, как круто и здорово получилось.

Лена спустилась со сцены, подошла к Лёше, точнее, к своему месту рядом с ним. Маша с Гришей подозвали меня и тоже направились к имениннику, рядом сел Женя. Он посматривал то на Лену, то на Лёшу. Может быть, мне не показалось? Он тоже уловил это напряжение, прозвучавшее между ними?

— Лена потрясающе пишет, — выдохнула Маша искренне.

— Женские стихи редко удаются, — сказал Лёша спокойно. — Но, судя по всему, получилось востребовано.