Книга Ты (не) в моём коде, страница 64 – Таисья Тишь

Хоть песня и была не короткой, но закончилась слишком быстро, как бы не хотелось ещё остаться с ней здесь, в обнимку.

Снова заиграло что-то ритмичное.

Легенду надо поддерживать, пусть все видят, что мы вместе, поэтому я буду рядом.

Мы шли к бару, когда из зала донёсся голос Лены.

— Не разговаривай со мной таким тоном, Лёш.

— Я всегда разговариваю именно таким тоном, Лена.

Музыка стихла между треками. Голоса были слышны на весь зал. Все замолчали.

— Пожалуй, ты прав. Дело не в наплевательском тоне, а в принципе — в зияющей у тебя внутри чёрной дыре. Никто не знает, что внутри. Так может, там вообще ничего нет? И пренебрежение со снисходительностью — лишь тень пустоты?

— Ты, как всегда, неподражаемо пафосна, любовь моя.

Лёша переходил на сарказм только на грани взрыва. Боже, что же могло случиться?

— И любви там тоже нет. Она в пустоте не выживает, — каким-то нехарактерным, погасшим, убитым тоном подытожила Лена.

— Ты обиделась за стихи? — Лёша пожал плечами. — Зря, они достаточно хороши.

— Для тебя — недостаточно. Всё — недостаточно.

— Ты меня с кем-то путаешь, — сказал он многозначительно, будто намекая на что-то или кого-то.

— Счастливо оставаться. Любимый.

Лена взяла сумочку медленно, предельно спокойно. Бровь чуть вздёрнута. На лице — не слёзы, а что-то хуже. Понимание. Рука предательски дрожала.

Я увидела, и внутри всё сжалось.

Вот же индюк напыщенный!

Женя посмотрел на меня удивлённо, вскинув бровь. Чёрт, я сказала это вслух? Но это было неважно, надо было догнать сестру.

Не знаю, с чего началась ссора. Но её лицо было таким, каким она писала своё«но люди, любимые мной, словно иконы, со временем темнеют и разрушаются». Тогда, после Димы, она чуть не загремела в больницу. Эта мысль ужалила, и я сорвалась с места, и еле успела перехватить её у выхода.

В коридоре Лена уже надела пальто и вышла за дверь кафе.

— Не надо со мной никуда ехать. Заберу сумку — и в Питер. Мне теперь насрать, что там Лёша не разрешает. Он думает только о себе, — она горько усмехнулась. — Стихи ему мои не нравятся. Мама не нравится с её требованиями. Да, она не сахар, но можно было бы хотя бы сделать вид...

Она не договорила. Я поняла, что это о том разговоре. О свадьбе. О её «нелепости».

— Я поеду с тобой.

— Не надо. Правда. Не волнуйся, как тогда не будет. Но… Я не хочу об этом говорить, ладно? Не могу больше.

На крыльцо вышел Женя, накинул на меня пальто. Блин, я даже не заметила, что выскочила за ней на улицу без верхней одежды.

— Отвезти? — спросил Женя.

Лена отрицательно покачала головой.

— Вы веселитесь. Отдыхайте.

Она долго смотрела на Женю. Взгляд скользнул по моему пальто, потом на кафе за нашими спинами.

— Может, я и не права была, — сказала она ему тихо.

О чём это она?

— Только не бедокурьте слишком. Ей нельзя много пить, — добавила она уже фоново, подходя к такси. И вопрос растворился.

— Лена, — выдохнула я с досадой.

— Чао, мучачо. Чао, бамбина, — подмигнула она.

Но я видела. Острую боль, которую она прятала отчаянно. Рану ей бередить не стала.

Такси уехало, и я обняла себя руками.

— Пойдём, — сказал Женя. — Здесь холодно.

Руки сами опустились вдоль тела.

— Да, — согласилась я безвольно. Ничего не хотелось. — Вот так и рассыпаются мифы о героях. Как говорит Оля, свершилось падение Хрустального Оскара.