Книга Сделка, страница 184 – Лейла Фэй

Жаль, что я не узнаю этот секрет. И не доставлю ему удовольствие в обмен.

Мысли кружатся в голове: одни ясные, другие такие мимолетные, что я забываю их, едва успев подумать.

Если бы Воланд пришел спасти меня сейчас, я бы, наверное, сдалась. Это было бы таким облегчением.

Когда день наконец доползает до позднего вечера, полудница ерзает подо мной, и ее скулеж становится более отчаянным. Она слабо бьется, и мне удается удержаться на ней, хотя я качаюсь от изнеможения. Это трудно, но не из-за ее сопротивления. Полудница слишком слаба, чтобы сбросить меня.

Трудно потому, что я постоянно забываю, зачем сижу на ней. В чем вообще смысл? Я помню мгновение, а потом забываю, и мне приходится постараться, чтобы вспомнить снова. Я только знаю, что это важно, поэтому и остаюсь.

Но я бы хотела лечь рядом с полудницей и спросить, зачем она пела ту песню. Я хочу вытереть кровавую слюну с ее подбородка и пообещать, что она наконец обретет покой.

Это так странно – двое существ, уходящих вместе. Может, мы возьмемся за руки по пути.

Я ничего ей не говорю. Сижу на полуднице – немая, отупевшая, – пока из нее вытекают последние силы. Когда солнце приближается к горизонту, окрашивая небо в золотой и розовый, нечисть затихает, издавая тонкий скрипучий звук, полный неутолимой муки.

Я бы спела с тобой, милая. Если бы только могла.

В горло словно насыпали сухого песка. Рука онемела так, что я знаю: это очень плохо. Интересно, кто отрежет ее, если я прогнала Чеславу? Сделает ли это для меня Даробор?

Тело становится невесомым и отстраненным. Теперь я мало что чувствую, даже боль отошла куда-то далеко. Мои мысли реальнее, чем мои кожа, сердце, плоть. Словно я готовлюсь покинуть смертную оболочку. Разум мчится к свободе. Я почти свободна.

Физические ощущения доходят откуда-то издалека – и, кажется, они принадлежат кому-то другому.

То, как бьется мое сердце, очень странно. Словно оно не может выбрать ритм. Тук-тук, тук, тук-тук-тук…

Или, может, уже слишком поздно отрезать руку, размышляю я, признавая очевидную, неостановимую правду, которая бьется в замедляющемся пульсе моей крови. Некротическая, обожженная хворь – в моих венах, распространяется внутри тела. Может, меня уже не спасти.

Всепоглощающий жар наконец отступает. Глубоко в животе зарождается холод, распространяясь наружу. Я приветствую его. Какое облегчение!

Интересно, что почувствует Воланд, когда увидит меня? Надеюсь, ему будет жаль, ну хотя бы немного. Я знаю, что нужна ему не как личность, а как орудие в какой-то войне, которую он ведет.

Мое дыхание становится чаще, поверхностнее – воздух слишком горячий, чтобы проникать глубоко в остывающее тело. Я не могу вдохнуть достаточно.

И все же я надеюсь, что значу для него хоть что-то. Может, достаточно, чтобы Воланд погрустил несколько мгновений, когда поймет, что я ушла навсегда. Не потому, что потерял орудие, а потому, что потерял меня.

Я хватаю и хватаю ртом воздух, но он уже не доходит до легких.

Но тогда я не уйду. Я буду в Нави.

Весна надерет мне уши за то, что я умерла так глупо.

Жду не дождусь.

Что-то в груди успокаивается и отпускает. Внутри тихо. Слишком тихо.

На востоке восходит луна.

Полудница молчит. Я навалилась на нее сверху, и мое сердце не бьется. Но все же я еще здесь. Глаза горят – и видят. Уши слышат что-то вроде рева, доносящегося издалека.