Книга Сделка, страница 91 – Лейла Фэй

Воланд так бесстыден в своей наготе. И на сей раз меня это не смущает. Я слишком устала, чтобы волноваться.

— Признаю, я оскорблен, – говорит он мягким голосом и останавливается прямо передо мной – слишком близко.

Я сижу на низкой табуретке, и мое лицо почти на уровне его паха. У меня нет сил ни стыдиться, ни возбуждаться. Я просто прижимаюсь затылком к стене хижины и даже не пытаюсь взглянуть ему в лицо.

Воланд тихо усмехается и опускается на корточки. Он все еще выше, но теперь я вижу его лицо. Когда свет свечи скользит по его чертам, мне кажется, что он выглядит раздраженным и в то же время будто нежным.

Интересно, Воланд действительно здесь или я просто заснула? Может, это сон?

— Почему ты оскорблен? – шепчу я.

Напряжение в горле, колоссальное усилие, нужное, чтобы говорить, убеждают меня: это не сон. Воланд здесь, а я слишком слаба, чтобы шевелиться. Стоило бы бояться, но я даже подобия страха не могу почувствовать.

— Потому что ты предпочла встретиться с оборотнем, чем стать моей, – говорит он, и его глаза сверкают.

Воланд, однако, не кажется злым, только насмешливым. Я моргаю, заставляя себя сфокусироваться на его лице. Воланд так красив, когда спокоен. Золотые глаза мерцают мягким светом.

— Уходи, – слабо говорю я.

Когда я понимаю, что только что подумала, внутри вспыхивает искорка беспокойства. Воланд не красив. Он жестокий зверь, и я ненавижу его. Из-за него погибла Богна. Он угрожал мне насилием.

Воланд поднимает руку и щелкает пальцами.

— Я тоже умею быть упрямым.

Взгляд предательски задерживается на очертаниях его кисти. Пальцы грациозные и сильные, удлинены когтями. Я смотрю с тупым восхищением, и вдруг в его руке что-то сверкает.

Из ниоткуда появляется украшенный драгоценностями серебряный кубок, который Воланд обхватывает ладонью и подносит к моим губам.

У меня хватает сил повернуть голову так, что край кубка прижимается к щеке, а не ко рту. Воланд нетерпеливо фыркает:

— Это просто вода. Ты слишком долго ничего не пила.

Ах вот почему так трудно говорить и почему так сильно кружится голова. Как-то во всей этой кутерьме – нападение оборотня, ампутация руки Светко, отчаянные попытки защитить деревню – я забыла поддерживать свое тело.

Интересно, почему Весна ничего не сказала? И вообще молчала часами. Но это хорошо. Я не должна привыкать полагаться на нее. Знахарка должна быть самостоятельной. А я в этом позорно провалилась. Я прекрасно знаю: если бы не подсказки Весны, я бы запорола и операцию, и лечение. Светко умер бы из-за моей слабости.

А теперь я мучительно уязвима, потому что не позаботилась о себе. Глупая, глупая.

— Отпусти, я возьму воды из колодца, – тихо говорю я.

Теперь, когда я осознала жажду, горло пересохло.

Тени сжимаются вокруг меня, вьются выше, пока не прижимаются к горлу. Они ощущаются как физическое прикосновение – и в то же время нет. В их хватке есть что-то прохладное, но живое, что-то сильное, но хрупкое. Во всей своей потусторонней порочности они кажутся какими-то… правильными. Мои мышцы расслабляются, грудь расширяется, прижимаясь к темным путам.

Они вдавливаются в мою грудь. Я вздыхаю, расслабляюсь. Веки опускаются. Я просто хочу спать.

— Не будь дурой, – рычит Воланд. От его мягкости не осталось и следа. – Если бы я хотел подсыпать что-то в твой напиток, я бы сделал это, когда ты пила. Да и не нужны мне такие смертные уловки, как яд. Я могу убить тебя взглядом. Это просто вода. Пей, девочка-мак.