Книга Пиарщица Его Высочества, страница 178 – Эдгар Шторм

Диана медленно положила руку на плечо дочери, подняла глаза на сына и мягко улыбнулась той особенной, мудрой улыбкой, в которой сливались опыт двух цивилизаций.

— Сила власти, дети мои, никогда не измерялась количеством штыков на площадях, - Се голос прозвучал тихо, но каждое слово падало в тишину библиотеки с весомостью чеканной монеты. - Твой крестный отец, государь Александр, потому и правил без единой капли крови подданных, что умел слышать свой народ и опирался на честный закон, а не на жандармские капризы. Помни это, Михаил, когда наденешь полковничьи эполеты. И ты помни, Сонечка, когда готовишь земские отчеты. Любая пуля, пущенная в собственного рабочего или крестьянина, через много лет возвращается в сердце империи.

Офицер замер, глядя на мать с тем глубоким, почти благоговейным почтением, с которым к ней относились все, кто переступал порог дома на Сергиевской.

— Я помню ваши уроки, матушка. И помню, чье имя ношу. Мы в полку создали фонд взаимопомощи для семей нижних чинов по образцу наших нарвских мануфактур. Солдаты верят нам, потому что видят справедливость.

— Ступай, сынок. - Роман сжал сильную руку сына своей широкой ладонью. - Служи престолу прямо, закону не изменяй, а мать и сестер береги пуще ока, коли меня не станет.

— До этого далеко, батюшка! - Улыбнулся молодой Воронецкий, склонившись к руке матери и прижавшись губами к ее тонким пальцам. - Честь имею откланяться. До развода караулов остался час.

Софья поднялась вслед за братом:

— Я провожу Мишу и пойду к Павлу, проверю его латынь.

Когда звон шпор Михаила и легкие шаги Софьи затихли на парадной лестнице, а со двора донесся глухой перестук копыт дрожек, в библиотеке снова воцарилась глубокая, святая тишина старого дома. Снизу, из классной комнаты первого этажа, еле слышно донеслись звуки гамм на фортепиано. Учительница повторяла урок с маленькой Машей.

Роман поднялся с кресла, подошел к дивану и сел рядом с Дианой, осторожно обняв ее за плечи и прижав к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая знакомый, размеренный стук его сильного сердца.

За двойными окнами особняка на Сергиевской улице сгущались холодные петербургские сумерки. Петербург зажигал первые электрические фонари, на улицах звенели первые конки, в лабораториях и на заводах ковалось оружие нового, беспощадного двадцатого века. Где-то впереди лежали русско-японская трагедия, Кровавое воскресенье, пожар семнадцатого года и гибель старой империи. Но здесь, в сердце этой каменной цитадели, выстроенной посреди холодных болот на твердыне любви, разума и непоколебимого долга, они знали: их жизнь была прожита не напрасно.

Они сумели сдвинуть колесо истории, спасли тысячи жизней фабричным законом, ввели в суды правду и совесть, воспитали целое поколение людей, умеющих думать, трудиться и защищать слабых. Их дети стояли на грани эпох, сильные, чистые духом, вооруженные знанием прошлого и верой в будущее.

Завершая роман о судьбе Дианы и Романа Воронецких, я считаю своим долгом очертить границы между исторической реальностью пореформенной России 1860–1890-х годов и неизбежным художественным допущением.

Эпоха Великих реформ Александра II традиционно воспринимается сквозь призму освобождения крестьян 1861 года и трагического финала на Екатерининском канале 1 марта 1881 года. Однако между этими вехами лежит сложнейший, противоречивый период кристаллизации русской государственности, где судебная реформа, рождение частного капитала, возникновение рабочего вопроса и ожесточенная подковерная борьба двух придворных партий ("старо-немецкой" министерской бюрократии и "молодой русской партии" вокруг цесаревича Александра Александровича) определяли вектор развития страны на десятилетия вперед.