Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 22 – Сусанна Ткаченко

Мама замирает у кухонной двери. Я ловлю её взгляд — тревожный, острый. Едва заметно качаю головой: «Всё нормально, мам. Я справлюсь». Она кивает и уходит к плите. Но я знаю, что будет стоять за стенкой и слушать.

Заходим в мою комнату. Егор оглядывается, будто никогда здесь не был. Кушетка, застеленная клетчатым пледом. Книги на тумбочке. Мамина иконка. Ноутбук на маленьком письменном столе — мой рабочий штаб, мой окоп, моя надежда.

— Как ты тут живёшь? — спрашивает он, и в его голосе мне слышится нотка брезгливости. А может, просто кажется.

— Очень хорошо живу.

— М-да…

Он садится на кушетку.

— Мам, короче. Папа просил передать…

— Я знаю, что папа просил передать.

Егор моргает.

— Откуда?

— Потому что я знаю твоего отца двадцать четыре года. Он хочет, чтобы я вернулась. Обещает разблокировать карты. Обещает «всё обсудить». Правильно?

— Ну… да. И он говорит, без судов и адвокатов, по-нормальному. Мам, он реально готов. Даже Лику… ну, типа, он с ней разберётся.

— «Типа разберётся», — повторяю я.

— Ну да. Мам, ну хватит уже, а? Дома без тебя вообще… — он осекается.

Вот оно. «Дома без тебя вообще». Не «мне без тебя плохо». Не «я скучаю, мама». А «дома без тебя» — бардак, пыль на люстрах, Сьело без меня не справляется, никто не проверяет презентации и не гладит папе рубашки. Им нужна не мать. Им нужна обслуга.

— Егор, — говорю я и сажусь на стул напротив него. — Посмотри на меня.

Он поднимает глаза. Неохотно, как подросток, которого застукали с сигаретой. Только ему не четырнадцать. Ему двадцать. И он пришёл не потому что переживает за мать, а потому что отец велел.

— Ты помнишь, когда последний раз звонил мне сам? Не потому что нужны деньги, не потому что папа попросил. Просто — позвонить маме. Спросить, как дела.

Егор молчит.

— Я тебе скажу: никогда. Ты звонишь, потому что не можешь найти свой загранпаспорт. Я нашла его за десять минут — он лежал в ящике твоего комода под носками. Ты звонишь спросить, когда день рождения бабушки, потому что Милена сказала, что нужно скинуться на подарок.

— Мам, ну это…

— Это правда. И мне она далась тяжело. Я неделю лежала на этой кушетке и думала: что я сделала не так? где ошиблась? почему мои дети выросли людьми, которым мать нужна только как обслуживающий персонал?

— Я не…

— Подожди. Дай мне закончить. Я долгие годы отдавала тебе и Милене всё, что у меня было. Всё своё время, все свои мечты, все силы. Я не жалею об этом, слышишь? Ни одной минуты не жалею. Но я больше не готова быть бесполезной. Помнишь, как ты сказал на приёме? «Не позорь нас».

Егор краснеет. Впервые за весь разговор на его лице появляется что-то, кроме скуки.

— Я это… погорячился, — бормочет он.

— А я — нет. Я ни разу за эту неделю не погорячилась. Я думала. Много думала. И вот что решила: я не вернусь. Ни за карты, ни за машину, ни за дом. Передай это отцу.

— Мам, ну ты чего? Куда ты пойдёшь? У тебя же ничего нет!

Вот оно опять. «Ничего нет». Слово в слово — Сашино. Как будто они один текст репетировали.

— У меня есть я, — говорю просто. — Этого достаточно.

Егор смотрит на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке.

— Мам, я серьёзно. Без обид. Ты… ну ты же не работала никогда. Что ты будешь делать?

— Это мои проблемы.

— Папа говорит…