Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 32 – Сусанна Ткаченко

Громов.

Виктор Андреевич Громов, владелец медиахолдинга, человек, чьё рукопожатие стоит дороже, чем мой годовой оборот. Человек, которого я семь лет пытался заполучить в партнёры — через общих знакомых, через Севцова, через благотворительные ужины, куда я покупал билеты по триста тысяч за стол. Семь лет — и максимум, чего добился, это кивок на приёме и дежурное «Александр, рад видеть».

А моя жена стоит рядом с ним. С бейджиком. С визитками. И он наклоняется к её уху, и она смеётся, и он смотрит на неё так, как… как я, наверное, никогда не смотрел. Хотя нет. Смотрел. Двадцать пять лет назад, когда она была студенткой с каштановыми волосами и смехом, от которого хотелось жить.

Бью кулаком по раковине. Фарфор гулко отзывается. Больно. Хорошо, что больно. Потому что иначе я выйду обратно в зал и сделаю что-нибудь, о чём пожалею. При Громове — нельзя. Громов — это человек, который может похоронить мой бизнес одной публикацией в своих изданиях. И теперь у него в команде — мой личный компромат. Моя жена, которая знает обо мне всё.

Как они снюхались вообще? Когда она успела устроиться на работу? Как? Месяц назад она ушла из дома со старым чемоданом и без денег — карты я заблокировал. Без связей — все наши общие знакомые мои, не её. Без опыта работы. И вот она уже при Громове и при должности. Кого попало на форумы не берут.

Как?!

Выхожу из туалета. Форум продолжается — гул голосов, звон бокалов, смех. Я иду к выходу, не глядя по сторонам. Не хочу видеть знакомые лица, не хочу отвечать на вопросы, не хочу замечать взгляды — а они есть, я чувствую их, как иголки. Все уже знают. В этом кругу новости разлетаются быстрее, чем в телеграм-каналах. «Жена Сорокина работает у Громова» — к вечеру это будет знать каждый.

Сажусь в машину. Водитель Олег молчит — он хороший водитель, чувствует, когда разговаривать не надо. Раньше чувствовала Аня. Подсказывала ему: «Олег Иванович, сегодня лучше тихо». Откуда она знала? Я никогда не говорил ей: «Мне плохо» или «Я злюсь». Она просто видела. По движению бровей, по тому, как я берусь за ручку двери, по тому, как дышу. Двадцать четыре года калибровки — точнее любого прибора.

Еду домой. Дом встречает меня тишиной — не мягкой, как бывает, когда все спят, а гулкой, пустой, как в кинотеатре после сеанса. Даже домработницы Светы нет — понедельник, у неё выходной. Она теперь работает четыре дня вместо шести, потому что без Ани ей «нет что делат», как она выразилась на своём ломаном. Делат ей нет! Раньше было, потому что Аня загружала её по полной: стирка, уборка, готовка, закупки. Без Ани Света протирает пыль, запускает стиральную машину и уходит в три часа, потому что «дом пустой, сеньор, что убирать?».

Что убирать? Я оглядываю гостиную. Подушки на диванах лежат как попало — раньше Аня поправляла их каждое утро, ставила ровно, углом. Белые орхидеи на подоконнике я выбросил на второй неделе — завяли окончательно, и запах стоял такой, что Егор сказал: «Пап, у нас что-то сдохло?» Журналы на кофейном столике — те же, что и месяц назад. Аня меняла их каждую неделю, покупала свежие, раскладывала веером. Я думал, они обновляются сами, как по подписке.

Иду в кухню. Открываю холодильник. Контейнер с чем-то от Светы — открываю, нюхаю, закрываю. Рядом — три коробки из доставки, вчерашние. Я заказываю еду каждый день — ресторанную, дорогую. И каждый день выбрасываю половину, потому что всё не то. Не тот вкус. Не та температура. Не так сервировано. Господи, я стал как принцесса на горошине.