Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 6 – Сусанна Ткаченко

Саша морщится.

— Что ты несёшь? Квартира — это инвестиция в будущее дочери. При чём тут…

— Она знала, Саша. Наша дочь знала о Лике и молчала. Наш сын тоже знает?

— Не выдумывай!

— Я слышала разговор. Своими ушами. Лика и Милена. В кинозале. Хочешь, процитирую?

Он замолкает. Стоит, сжав кулаки, и я вижу, как на его виске пульсирует вена. Толстая, синяя. Раньше я гладила этот висок, когда у него болела голова. Клала его голову себе на колени и водила пальцами по волосам, пока он не засыпал. Когда это было? Лет пять назад? Семь?

— Ладно, — наконец говорит он другим голосом. Жёстким, деловым. Переговорщик, который понял, что мягкая тактика не работает. — Ладно, Анна. Хочешь правду? Пожалуйста. Да. Лика есть. Да, дети знают, но совсем не из-за того, что я собирался с тобой разводиться. Я просто хотел их, а потом и тебя подготовить к… — он осекается и бормочет ругательство. Не знает, мерзавец, как безобидно произнести словосочетание «легализовать любовницу». Не находит варианта и переходит к другой тактике: — Но это МОЯ семья, МОЙ дом и МОИ деньги. Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее, а теперь устроила цирк перед людьми, от которых зависит наша жизнь!

«Наша жизнь». Надо же, какой выбор слов.

— Ты сдохнешь в канаве через месяц, — добавляет он тихо, с расстановкой.

И это звучит страшнее, чем крик. Потому что он не угрожает. Он констатирует. Он правда в это верит.

И вот тут — на этих словах — что-то внутри меня ломается. Не решимость. Решимость на месте, она как стержень. Ломается что-то другое. Стена. Плотина. Двадцать четыре года молчания, терпения, улыбок и «всё хорошо, Саш, я справлюсь».

Глаза обжигает. Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел. Не заслужил.

Смаргиваю слёзы. Раз. Два. Три.

— Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. Чёрт. — У меня нет ни квартиры, ни машины, ни работы. Но знаешь, чего у меня ещё нет? — я защёлкиваю чемодан, и этот щелчок звучит неожиданно громко, как выстрел. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту.

Саша открывает рот — и закрывает. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить.

Я беру чемодан и выхожу, оттолкнув мужа с прохода.

Комната Милены в конце коридора. Дверь приоткрыта, изнутри пробивается голубоватый свет экрана. Я останавливаюсь перед ней и чувствую, как сердце начинает биться чаще. Сильнее. Больнее. Потому что ссора с мужем — это одно. Это больно, но ожидаемо. А то, что ждёт за этой дверью…

Толкаю створку.

Милена сидит на кровати, ноги поджаты, лицо в телефоне. Листает ленту с такой сосредоточенностью, будто там решается судьба мира, а не мелькают чужие сторис. Егор стоит у окна, скрестив руки на груди. Оба тут. Совещаются? Сын выше Саши на полголовы, шире в плечах — мой мальчик, мой младший, которого я кормила грудью до полутора лет, потому что он отказывался от смеси. Который в пять лет нарисовал мне открытку ко дню рождения: «Мама, ты самая красивая на свити» — через «и», потому что ещё не выучил «е».

Оба поднимают глаза — и сразу прячут.

Вот он, момент истины. Я знаю, что они выбрали. Я слышала это внизу, в кинозале. Но одно дело — слышать подслушанный разговор, и совсем другое — увидеть это в глазах собственных детей. Подслушанному можно не поверить. Придумать объяснение, оправдание, смягчающие обстоятельства. «Милена просто растерялась». «Егор не знал всей правды». «Они дети, они не понимают».