Книга Три дня счастья, страница 36 – Татьяна Лаас

Она настороженно сидела, закутавшись в одеяло, и смотрела на него. Гневно? Опасливо? Испуганно? Алексей уже боялся предполагать. Все равно не угадает и больно ошибется. Но можно ли говорить вновь открыто и честно с этой повзрослевшей княжной?

Он шепнул, разбивая неприятную тишину:

— Я не изменился. Почему ты теперь боишься меня?

Да, он опять на те же грабли, но кто-то же должен сделать первый шаг.

— Я не боюсь, — тут же заершилась Наташа.

— Боишься. Я вижу страх в твоих глазах.

Она отвернулась от него и веско произнесла, глядя на темно-медовые небеса за окном:

— Если ты ценишь нашу дружбу, то, пожалуйста, не спрашивай меня. С тобой этот страх не связан. Больше ничего я тебе не скажу.

Опять… Хотя в этот раз она не сказала: «Запрещено!». Алексей знал — она лжет. Этот страх связан именно с ним, иначе она бы не запретила первым делом ходить кромежем, иначе бы она не сидела тут, в чужой избе, неудобной и нищей, а отдыхала во дворце где-нибудь в Москве. Если Москва уцелела, конечно же.

Он уперся взглядом в пол. Алексей предпочитал умалчивать о чем-то, чем лгать, глядя в глаза. Наташа выбрала ложь. Или она очень боялась — не его. Опричнины? Она что-то подозревает? Она знает, из-за чего пришла большая волна, смывая Санкт-Петербург? Она боится, что за всем стоят Рюриковичи, её семья? Вариант, между прочим. Соколов предупреждал о чем-то надвигающемся, но молчал, скованный обетами. Надо дать Наташе время. Она снова должна начать доверять, иначе ничего не выйдет.

Алексей откинул рукой назад подсыхающие волосы. У него было много дел. Надо убрать грязную после купания воду, помыть посуду, навести порядок, сходить на озеро и забросить вершу, чтобы не сидеть на одной каше. Кто его знает, сколько еще по времени Наташа будет играться… Алексей поправился: отсиживаться в глубинке. Она словно почувствовала его порыв — забралась на кровати к самой печи и откинулась на нее. Алексей только и успел тьмой укутать одеяло — печь же еще раскаленная была.

Наташа посмотрела на него.

— Значит, это твой дом?

Алексей еле сдержал усмешку и лишь кивнул. Он знал, что будет дальше — она начнет выговаривать про обеты. Он не ошибся.

— Это только ты смог обойти обеты или все кромешники?

Он отвернулся — выдавать Сашку не хотелось.

— Алёша?

Он упрямо повторил:

— Я ни капли не изменился. Я по-прежнему верен присяге. Я… — Он заставил себя заглянуть в её прищуренные от гнева или страха глаза. — Но это все неважно для тебя, да? Для вас, точнее.

— Алёша, прекрати!

Это надо запомнить — в её голосе легко теперь прорезаются гневные нотки. Да что с Наташей и их дружбой не так? Два года назад все было иначе. Тогда были надежда и наивная вера в будущее.

— Да, это мой дом, — подтвердил он. — Это мое убежище, в котором можно хотя бы недолго свободно дышать. Это важно для меня, для моих друзей, для кромешников — иметь небольшой уголок, где чувствуешь себя человеком, а не нечистью. Мы же люди, Наташа. Я живой, а мне говорят, что нет. Я… Сам мир отвергает нас, но я человек! Только доказать не могу. Никто из нас не может.

Руки непроизвольно сжались в кулаки. Когда-то она была первой, кому он это всё рассказал: про обеты, нечисть, людей и вечную боль. Тогда она поняла его. А сейчас?

Она посмотрела на него, и Алексей не мог решить, что же плещется на дне её глаз? Хотелось верить, что понимание, но не с его удачей. Сегодняшний день совершенно нелепый какой-то.