Книга Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской 3, страница 124 – Елизавета Соболянская, Юлия Ляпина

Саша понятливо кивнула — проверяющих нигде не любят, но…

Швейцар услужливо распахнул двери двум дамам и служанке Бенкендорфов.

Внутри инспектрис встретил мужчина в мундире со знаками различия военного медика:

— Профессор Степан Фомич Хотовицкий, глава кафедры акушерства! — представился он.

— Рады знакомству, господин Хотовицкий, — более опытная и знатная генеральша Бенкендорф взяла разговор в свои руки. — Думаю, вы знаете, зачем мы здесь. Можете сразу показывать нам свои владения!

Профессор предложил дамам оставить плащи у швейцара:

— В клиническом отделении нам выделили тридцать четыре койки для женских и детских болезней, — сказала он, — мне удалось выбить дополнительное финансирование, в кабинетах и аудиториях тепло.

Александра поежилась.

В голове всплыл кусочек статьи о великом Ломоносове. Ученый подавал прошение императрице с просьбой отремонтировать здание Академии Наук, ибо студенты мерзнут и чернила в чернильницах становятся льдом. А сам мэтр вынужден преподавать в шубе.

Графиня Бенкендорф взглянула на студентов, бодро шагающих по залу в толстых суконных мундирах, и покачала головой:

— Не станем рисковать, Степан Фомич, если станет жарко, отдадим плащи служанке.

Профессор флегматично пожал плечами и повел дам в боковую часть основного здания.

Что сказать, Саша шла и строчила в блокноте непрерывно. Деревянные полы — не окрашенные, кое-как помытые. Стены оштукатурены и побелены, но захватаны, затерты, а кое-где уже и штукатурка осыпалась. Петербургский влажный климат недорогие интерьеры не щадил.

Деревянные двери страшно скрипели, пол «гулял», зеленоватые, волнистые, пузырчатые стекла с трудом пропускали тусклый дневной свет, но, к счастью, рамы в этой части здания были двойные. На этом хорошие новости заканчивались.

Профессор рассказывал хорошо — десять кроватей для родильниц, десять — для женщин с болезнями, десять для детей и четыре «экстренных».

— Детские кровати мы поставили в отдельную палату! — торжественно произнес Степан Фомич, демонстрируя комнату, в которой теснились десять детских кроваток с решетками, чтобы ребенок не выбрался. Десять кроваток, в которых пятеро рыдали стоя, двое молча таращились в потолок лежа, а трое стонали, раскачиваясь туда-сюда.

— Дети лежат тут одни? — проглотила нехорошие слова Александра.

— Обычно тут дежурит сестра милосердия или кто-то из младшего персонала, иногда — студенты, — сказал профессор, сам, кажется, удивленный ситуацией.

Графиня Бенкендорф между тем скинула плащ на руки служанки и пошла, воркуя, к кроваткам. Погладила, успокоила, отвлекла ярким платьем и украшениями. Тому сунула пряник, этому леденец на палочке — дети затихли.

— Профессор, где же няньки? — строго спросила графиня. — Дети мокрые, рыдают, о каком здоровье может идти речь, если они покраснели от натуги и слез?

Тут некстати в палату заглянула женщина в сером платье и белой косынке — пожилая, полная и одышливая. Степан Фомич, к его чести, не стал срывать на ней раздражение, только спросил, где она была.

— В уборную отлучалась, господин профессор, — скромно проговорила та.

— Руки после уборной помыли? — уточнила Александра. — Или пришли сюда сразу и теперь будете касаться ослабленных и больных детей? Профессор, палата одна, детей много, что если кто-то болен чем-то заразным? У вас не предусмотрены отдельные боксы? Лазареты?