Книга Сообщница Злодея, страница 52 – Ханна Николь Мерер

Потому что за те краткие мгновения, пока они растворялись друг в друге… весь двор оказался захвачен. Магией Тристана.

— Что ты наделал? – спросила Сэйдж, округлив зацелованные губы.

Он вспыхнул, глядя на неё и безрезультатно пытаясь отозвать магию:

— Я ничего не делал, ты, катастрофа! Ты первая меня поцеловала!

Эви пихнула его в плечо, и место прикосновения вспыхнуло.

— Необязательно было целовать меня в ответ!

— Нет, обязательно! – завопил Тристан, и Эви поразительным образом онемела.

Магия, наконец, подчинилась, и Пушок, который мирно спал под навесом, заскулил. Решётка, закрывающая клетку с гивром, затряслась от громкого рыка.

Из дверей вылетел Блэйд с недоеденным сэндвичем в одной руке и мясницким ножом в другой.

— Что такое?

Дымка магии Тристана медленно рассеивалась, волнами возвращаясь к нему. И было очевидно, что Блэйд прекрасно всё это видит. А ещё видит, как Сэйдж и Тристан стоят красные, виноватые и… встрёпанные.

И стоят они около двух разъярённых животных.

Гушикен сощурился, кинул недоеденный сэндвич Пушку и вытер руку о красно-фиолетовую ночную рубашку.

— Не знаю, можно ли спрашивать…

— Только попробуй, и я тебе этот сэндвич в глотку запихаю, – прорычал Тристан.

Блэйд понимающе ухмыльнулся, и Тристан вскипел.

— Забавно. Прям как ваш язык в…

Он не договорил, потому что Сэйдж подскочила к нему и зажала ему рот. Рукой, которая только что обнимала Тристана за шею. Пока его магия и реальность не вмешались и не испортили всё.

«Дело не в магии, – возразил внутренний голос. – Дело в тебе».

Впервые за много лет он вспомнил, какие гадкие слова сказала ему мать в день, когда он ушёл, унося с собой обращённого в лягушку Александра:

«У тебя всегда была привычка всё портить».

— Успокой Пушка, Гушикен. Я схожу к гивру, – пробурчал Тристан, направляясь к клетке, и в глазах у него так щипало, что он чувствовал себя никчёмным дураком.

— Тристан, – окликнула его Сэйдж.

— Не сейчас, Сэйдж, – равнодушно ответил он, не оглядываясь.

«Вообще никогда».

Александр Кингсли нашёл Тристана именно там, где и ожидал. В луже собственных сожалений.

Образно выражаясь, конечно. В настоящей луже сидел сам Александр – в луже около клетки гивра. Тристан же одной рукой держался за прутья клетки, а другую прижимал к груди.

— Я знаю, тебе больно. Знаю. Мне жаль тебя, – хрипло шептал Тристан воющему зверю.

Александр написал на табличке: «ТЫ».

Тристан опустил взгляд, протёр глаза обеими руками. В свете факелов синева под ними была ещё заметнее.

— Мне не больно, Кингсли.

Да, он был прав. Александр написал другое слово. «ТОСКА».

Тристан вздохнул и покачал головой.

— Да, наверное, так правильнее.

Александр сочувственно кивнул. Были времена, когда Тристан прислушивался к его советам. В конце концов, Александра готовили в дипломаты, и в бытность свою принцем он научился так подбирать слова, чтобы добиваться целей. Как лягушка-советник Злодея Александр научился говорить скорее прямо, чем вежливо, ведь во всём Реннедоне не сыскать столько мела, чтобы записывать все мысли, которые пришли ему в голову.

А их за последние десять лет скопилось немало.

— Надо будет проснуться до рассвета, чтобы проверить окно, – прошептал Тристан, осторожно отходя назад, когда разноцветный гивр медленно подполз к двери клетки и опустил голову как можно ближе к решётке.