Онлайн книга «Пепел предков»
|
Он сидел в командном кресле, подвернув под себя ногу, и смотрел на экран связи. В воздухе стоял слабый, едва уловимый запах. Мокрый камень, остывший металл и что-то ещё, сладковатое, из другой жизни. Фильтры не справлялись со спорами марсианского мха, и все на борту уже научились делать вид, что принюхиваться к ним не нужно. Воронов тоже делал вид. Но в такие часы запах работал как ключ, и память послушно открывалась на нужной странице. «Ладно, — подумал он. — Раз уж всё равно не спим». Он делал так перед каждым серьёзным стартом: раскладывал себя, как инструменты на верстаке. Не из сентиментальности. Просто нельзя идти на работу с тем, чего не пересчитал. Первым на верстак лёг самый старый инструмент. * * * Бийск. Июль, жара, асфальт мягкий, как пластилин. Красная «Нива» стоит на обочине трассы с поднятым капотом, и из-под капота торчат отцовские ноги в разбитых ботинках. Алёше девять. Он держит гаечный ключ на семнадцать и ждёт команды. Отец, майор Воронов, военный лётчик, которого списали по здоровью раньше, чем он успел налетаться, лежит под машиной и вдруг говорит из-под днища: — Тихо. Слышишь? Алёша слушает. Стрекочут кузнечики, шуршит где-то в траве ветер, далеко ревёт на трассе грузовик. — Нет. — Да не туда. Сюда слушай. — Отец стучит костяшкой по металлу. Звон выходит глухой, с каким-то дребезжащим хвостиком. — Вот. Слышишь, что она говорит? — Что? — Что болт ослаб. Железо всегда говорит. Люди врут, приборы иногда врут, а железо не умеет. Ему надо только дать сказать. Эту науку Алёша впитал, как губка. Он лежал на крыше гаража, прижавшись ухом к шиферу, и учился различать, как гудит ветер в проводах перед дождём. Он приникал к капоту отцовской «Нивы» и слушал, как стучат клапаны. К двенадцати годам он на слух определял по звуку, чей это двигатель завёлся во дворе, и почти не ошибался. Тот же день врезался в память ещё одним. Когда «Нива» наконец завелась, отец вылез весь в масле, вытер руки ветошью и сказал: — Знаешь, в чём главный закон лётной работы? — В чём? — Хороший полёт скучен. Взлетел, долетел, сел. Если было интересно, значит, где-то ошиблись. Герои, Лёшка, это те, кто недоглядел заранее. А настоящий лётчик такой, что про него рассказывать нечего. Он засмеялся, и Алёша тоже засмеялся, не поняв половины. Понял много лет спустя. Клятву он дал осенью того же года. Отец лежал в госпитале с очередным приступом старой болезни, а в соседней палате умирал его бывший штурман, дядя Гриша. К нему никто не ходил. Жена давно ушла, сын жил где-то на Севере и не отвечал на письма. Отец каждый день, превозмогая слабость, ковылял к нему с газетой и читал вслух. Алёша стоял в коридоре и смотрел. — Зачем ты к нему ходишь? — спросил он потом. — Он же тебя даже не слышит. — Слышит, — сказал отец. — А если и не слышит, всё равно. Своих не бросают, Лёша. Это не правило. Это вроде как… у человека есть позвоночник, а у лётчика вот это. Бросишь одного раз, и дальше всё сыплется. Девятилетний, а теперь уже десятилетний Алёша на больничном подоконнике произнёс про себя слова, которые считал самым серьёзным обязательством в жизни: «Я никогда никого не брошу». Мальчишеская клятва, звонкая и глупая. Тридцать пять лет спустя Воронов знал, как дорого стоит такая глупость, и всё равно не отдал бы её ни за какие деньги. |