Онлайн книга «После нас ничего не осталось»
|
— Мне было хорошо, я просилась погулять, но никто не разрешал, — говорит обиженно. — А я устала лежать, это скучно. Я вижу на ее голове участок с выбритыми волосами — значит, девочку прооперировали. Морщу нос: — Да, понимаю. Лежать в больнице совсем не весело. — Ты когда-нибудь лежала в больнице? — спрашивает с интересом. Я опускаю взгляд на шрам на руке, провожу по нему пальцем. В тот день я лишилась не только возможности оперировать, но и потеряла своего ребенка. — Лежала однажды, — признаюсь ей. — Меня возили в коляске, потом я пробовала ходить на странной штуковине, и у меня получалось. А сегодня сама встала с кровати и взяла ходунки. Думала, погуляю, пока никто не видит. Потом я спряталась тут, потому что меня стали искать, а я не хочу обратно в палату. — Такие скачки в самочувствии частое дело. Ты, конечно, поспешила встать на ноги самостоятельно. Ты же могла упасть с лестницы, понимаешь? — спрашиваю ее мягко, без осуждения. — Да, — отвечает тихо, пожимая плечами. — Наверное. Надо бы поскорее вернуть ее в палату и сказать Олейнику, что у него тут беглянка нашлась. — Придется отвести тебя обратно в палату, — говорю с сочувствием. — Жаль, — она поджимает губы и кивает на улицу за моей спиной. — Тут красиво. Мне пока вообще не разрешают выходить. Я перевожу взгляд на листву деревьев, движущуюся от порывов ветра. Вроде бы мелочь, но когда лишаешься возможности выйти на свежий воздух, по-другому видишь многие вещи. — Очень красиво, — снова поворачиваюсь к ней. — Это дуб? — Нет, думаю, это липа. Видишь кисточки? — кивает. — Мне жаль, милая, но нам надо вернуться. — Только я, наверное, не встану, — сокрушается. — Не переживай, я помогу. Поднимаю ее за подмышки и тут же подхватываю за талию. Девочка обхватывает меня за шею, прижимается ко мне. Я игнорирую боль, звенящую внутри от контакта с ребенком. Моему сыну было бы сейчас чуть больше девяти лет. Смогла бы я вот так поднять его? Выхожу на лестничную клетку и замираю как вкопанная. Лазарев, его люди и Олейник резко поворачиваются ко мне — у всех на лицах неподдельная паника. А я только сейчас понимаю, чью дочь так трепетно прижимаю к себе… — Соня! — Лазарев приходит в себя первым и подходит ко мне, аккуратно забирает у меня ребенка. — Соня, что ты учудила, вот скажи? Он проводит рукой по ее волосам, а девочка доверчиво кладет голову ему на плечо, обнимает одной рукой за шею. Обнимал бы он так нашего сына? Прижимал бы его к себе с такой же неподдельной, искренней любовью? Ноги подкашиваются, и я кладу руку на стену, чтобы не съехать при всех этих людях на пол. Моего сына не любили. От него отказались, как, впрочем, и от меня. Вот почему эта картина вызывает во мне липкую, острую боль, которая въедается так глубоко, что вырвать ее из своего сердца, из души невозможно. — Мне стало грустно, папочка, — вздыхает девочка. — Пока охранники отвлеклись, я убежала сюда, а потом пришла тетя врач. Соня отстраняется от своего отца и смотрит на него внимательно. — Ты знаешь, что такое гормоны? Тетя врач их лечит. Илья переводит на меня странный, слишком живой, переполненный эмоциями взгляд. — Знаю, Соня. — А я вот нет, — вздыхает. — И еще тетя врач сказала, что дерево, на которое мы смотрели, липа. Но мне кажется, все-таки дуб. — Соня опускает голову на плечо отца. — Я устала, папочка. |