Онлайн книга «После нас ничего не осталось»
|
Я ставлю бокал и круто поворачиваюсь, волосы веером разлетаются вокруг меня. Вельский стоит за моей спиной как ни в чем не бывало. Смотрит на меня так, будто я по-прежнему его ученица, словно не было этих десяти лет забытья. — Ян Феликсович! — на глаза наворачиваются слезы, и я, поддавшись порыву, обнимаю своего учителя. Тот по-отечески похлопывает меня по спине. — Вот поэтому я не беру в ученики женщин, слишком плаксивы. Отстраняюсь и с улыбкой до ушей смотрю на своего ворчливого маэстро. — Что с вами делать, когда вы плачете, скажи? Хоть черепную коробку вскрывай да заглядывай в нее, разбирайся, что у вас там внутри! — Как это женщин не берете? Меня же взяли. Вельский смотрит на меня задумчиво. — Ты была особенной. Только никому не говори. — Да кому я скажу, — отмахиваюсь. — Ян Феликсович, как Юра? Он по-прежнему с вами работает? — Юра, — Вельский мрачнеет. — Ты не знала, да? Новиков еще десять лет назад эмигрировал. Оставили вы меня одного, кинули батьку. Я после вас пять лет никого не брал. — Простите, — удрученно пожимаю плечами. — Чего уж тут, — отмахивается. — Хорошо выглядишь. Слышал, ты эндокринологом стала. — Откуда слышали? — прищуриваюсь. — Да вон от той компашки, — кивает вбок на группу людей, которые как раз с интересом за нами наблюдают. — МГУшники, дотошные, бррр. Говорят, чего это ее сюда пустили, лучше бы нейрохирурга из ее больницы привезли, Олейника. — Вельский повышает голос так, что все в зале затихают: — А она и есть нейрохирург, лучший, между прочим! Моя ученица! Даже те, кто на нас внимания не обращали, теперь обернулись, кто-то даже подошел ближе, чтобы лучше слышать. — Бросьте, Ян Феликсович, я больше не нейрохирург. — Нейрохирурги бывшими не бывают! — произносит сурово. Взгляд учителя тяжел, железобетонен. Он ложится грузом на плечи, заставляя склонить покорную голову. — Я не могу больше оперировать. Машинально кладу руку на запястье, тру зудящий шрам. — Вздор! — выдает громогласно. Я отшатываюсь, испуганно озираясь. Мы с учителем становимся участниками мыльной оперы, и зрители сейчас наши же коллеги. — У меня травма сухожилий, необратимая. Поднимаю правую руку и двигаю ею перед Яном Феликсовичем. Получается плохо, движения руки нескладные, совсем не плавные. Он берет мою руку, сгибает, разгибает. — Ты вообще работала с рукой? — Поначалу. — Нужна ревизия, освободить нерв от рубцовой ткани, при необходимости восстановить поврежденный участок. Потом обязательно реабилитация. Нудная и скучная. Но ты и так десять лет просрала, да, Тамара? Забираю у него свою руку, прижимаю ее к себе, как дитя. — Мне два врача сказали, что все бессмысленно. — Значит, надо было спросить у третьего! — рявкает в своей резкой манере. — Время упущено, — качаю головой и прячу руку в рукав пиджака. Густые, с проседью брови Вельского поднимаются: — Вот уж не подумал бы, что ты трусиха, Панфилова! Мне нечем крыть, поэтому я просто смотрю на своего наставника, чувствуя, как глаза начинает печь. Он берет меня за руку, выводит из зала, и мы заходим за угол. — Помнишь мой девиз? — Нет ничего невозможного, пока ты готов идти до конца. Нужно делать все, что в твоих силах, а если не получится, не жалеть: значит, ты отдал этому все, что мог. — Ты не сделала всего, что было в твоих силах, Тамара. |