Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
Итало умер январским утром, в самом конце месяца. Рак легких – диагноз поставили сразу, с таким кашлем даже снимки были ни к чему. В Маргере таких случаев были десятки, хотя ему повезло меньше других: по сути, он проработал там всего несколько лет. Итало пытался бороться, но от стараний тут мало что зависит – победить рак можно разве что благодаря везению. Он заставлял себя есть, но его рвало, он таял на глазах. Тициано устроил ему обследование в Милане, в Институте онкологии: химиотерапия, выпавшие волосы, анализы крови – и проблеск надежды, но потом пошли метастазы. Тогда Тициано повез родителей в Рим – куда они когда-то мечтали поехать в свадебное путешествие, да не по карману было, – посмотреть Колизей и собор Святого Петра. А когда вернулись, зашли в Quadri – выпить кофе на площади Сан-Марко, потом пообедали в Antico Pignolo, а под конец отправились покупать кошелек у Roberta di Camerino, хотя последнее Итало запретил: «Хватит тратить деньжищи на меня». Но одно желание у него все-таки было: прокатиться напоследок по воде. Взяли «Таджанте»; Итало с Ирмой устроились на корме, и тем весенним днем, пока лодка скользила по волнам мимо дворцов, каменных масок, белых спин мостов, Сан-Марко и Академии, они разговаривали с Тициано так, как никогда прежде, – рассказывали о своих чувствах, о страхах. Итало повторял: «Красота-то какая», – и больше ничего, даже слезинки не проронил, – он дивился тому, что ему довелось здесь жить, дивился красоте жизни, которую порой начинаешь по-настоящему ценить, лишь когда она подходит к концу. Через несколько дней его положили в городскую больницу. Казалось, скоро выпишут, но домой его не отпускали – так часто случается: нужны всё новые процедуры, капельницы и уколы, успокоительные и обезболивающие, пока лечение не прекратили – мучить дальше не имело смысла, – и он вернулся умирать в Кастелло. Катер скорой доставил его прямо к дому. Итало превратился в скелет; Тициано взял его на руки и понес по узкой лестнице; на каждой площадке стояли соседи, вышедшие проститься, – он поднимался мимо них, как Христос на Голгофу. В маленькой квартире, не изменившейся с тридцатых годов, семья не отходила от постели день и ночь: жена, Тициано, дочери с мужьями, подросшие внуки – один, уже лицеист, мечтал стать инженером. В последние часы начался бред. Он больше не кричал «Холодильник!» – только повторял: «Ирма…» Ему было чуть за семьдесят, и умирать не хотелось, хотя никто в его семье не доживал до таких лет. Он затаил обиду на Маргеру – на те чаны, которые его отравили. На похороны Елена не пришла – она даже не знала, что Итало умер. С того дня Тициано стал часто оставаться ночевать у мамы. — Однажды ты пришел в смокинге, – вспомнила она как-то вечером. — Кто знает, куда он подевался, – сказал Тициано, хотя прекрасно помнил, где он: смокинг висел у него в шкафу, в черном чехле из ателье, и время от времени он надевал его – и ему казалось, что он возвращается в прошлое. — Ты был влюблен в Елену? – спросила Ирма. — Да. — А сейчас? — Нет, – соврал он. — А Лючия? — Это было другое, мама. — Одна была замужем, другая – нет. Ему нравилось бывать у нее – и потому, что это ее утешало, и потому, что она заботилась о нем: спрашивала иногда, счастлив ли он, – один из тех вопросов, которые никто никогда не задает, хотя только они и имеют значение. Он не знал, что ответить, – вернее, ему казалось, что нет. Он снова сменил цех: Cenedese попросили его делать фигурки животных, после первого кенгуру он взбунтовался и там тоже рассорился со всеми. Перешел к Seguso, где в его распоряжении оказалось много сервенте и где он отточил технику инкальмо – белое на слоновой кости, черное на красном. Но с завистью поглядывал на модные фирмы – Anfora, Vistosi, Carlo Nason и Carlo Moretti, – о которых говорили все и которые, как ему порой казалось, его уже обошли. |