Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Из тебя вышел бы отличный адвокат. — Терпеть не могу адвокатов, они думают только о деньгах. Я стану магистратом[20]. — Из тебя вышел бы блестящий магистрат. Тут Улиссе вспылил: — Неужели ты способна думать только категориями успеха? Как будто ничего другого на свете не существует! Есть забота, страсть, радость… — Но я… — Ты мог бы пойти на филологию, – вмешался Клаудио. — В отличие от тебя, я не собираюсь предавать свои идеалы, – ответил Улиссе, открывая и второй фронт. — Улиссе, мы просто хотим, чтобы ты нашел то, что ищешь. — Я ищу последовательность и верность делу. — Не вижу, чем мы с отцом отличаемся от этого. Елена помнит ту сцену до мельчайших подробностей – травму, которую и через сорок с лишним лет забыть невозможно. Все трое сидели в гостиной, перед суровыми семейными портретами и уродливыми «Стеклами кариока» – прислуги, к счастью, не было, – и разговор этот ничем не отличался от десятков таких же – те же фразы, которые иногда ранили, но теперь просто набили оскомину. Но Улиссе в тот день был особенно зол – то ли ревновал к еще не родившейся сестре, перетянувшей на себя внимание, то ли просто в жизни бывают вещи, которые всегда хочется сказать, и наступает момент, когда их наконец говорят. Так или иначе, он сбросил свою атомную бомбу: «Ты-то уж точно не можешь рассуждать о последовательности и верности – ты трахалась со своим стеклодувом прямо в цеху». На мгновение Елене показалось, что ей послышалось, что этих слов никто не произносил, – но нет, они были сказаны, и в ту же секунду дом, семья – все рухнуло. Она попыталась отрицать, но с запозданием, и голос ее звучал так растерянно, что вышло красноречивее любого признания. Улиссе поднялся с торжествующим видом человека, который только что выиграл в игре, которую придумал сам, а Клаудио спустился вниз, в кабинет, покачиваясь, как моряк, которого кренит в шторм. Елену вдруг настиг необъяснимый, неудержимый приступ чихания, а когда он прошел, она обнаружила, что осталась одна. Лишь через несколько часов, когда уже стемнело, она пошла к мужу. Он сидел мрачный, словно съежившийся. «Не хочу об этом говорить», – а она пыталась его успокоить: «Это было так давно», – но ничего не помогало. Что-то сломалось – только не в тот момент, а гораздо раньше: в тот день, когда пришла к Тициано на Мурано, к печам, и разделась, или, может быть, еще раньше – когда он только вошел в мастерскую; в те ночи, когда они придумывали «Космические стекла»; или еще раньше – когда вышла замуж за человека, которого не любила. Как это часто бывает в семьях, они молча договорились, что единственный способ справиться – не заговаривать об этом больше никогда. Но забыть не получалось: раздор висел в воздухе, как большая муха, которая часами сидит неподвижно, но в любую секунду может снова загудеть. Сильнее всех был ранен Клаудио. Нельзя сказать, что он не догадывался, – скорее всего, он давно все знал наверняка, – но ему и в голову не приходило, что Улиссе тоже в курсе, а главное, он был не из тех, кто умеет разбираться с подобными проблемами. Его злила сама мысль о том, что нужно занять какую-то позицию, он просто хотел спокойно читать Сервантеса; он изводил себя, не в силах понять, какой именно должна быть эта позиция, и в конце концов впал в паранойю: убедил себя, что ребенок, которого Елена носит под сердцем, – не его. Хотя это была его дочь, в этом у меня нет никаких сомнений. А Елена видела, что он мучается, и сколько бы ни умоляла его поверить ей – он был в смятении. |