Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
И все-таки получалось, что это она, а не Марта оказалась виноватой: — Тебе звонили несколько раз – и домой, и в мастерскую, – но никто не знал, где ты. Ну почему ты не купишь мобильный? — По-моему, это тебе, Марта, надо объясняться. — Я за тебя волновалась. — Я была с Тициано. — Я так и думала, – сказала Марта и добавила с ухмылкой: – Дочь уехала – можем веселиться. — Мама уехала – можем напиться. — Я пила только потому, что не хотела оставаться одна. Елена, может быть, не расслышала в этих словах того, что стоило расслышать, – как не расслышала, наверное, и многого другого. Прежде чем она успела сказать что-то разумное, Марта насела: — Почему ты не спросишь, плохо ли мне было? — Тебе было плохо? — Теперь уже поздно спрашивать. — Значит, не так уж и плохо. — Думаю, что дынную водку я больше в жизни пить не буду. — Не могу представить себе более мерзкого пойла. Марта сидела, скрестив руки, и смотрела поверх головы матери куда-то в стену. Казалась рассеянной, отстраненной – даже не оборонялась. Елена продолжила: — Ты умная девочка. Ты же знаешь, что пить тебе рано. Ты заставляешь меня волноваться. Марта снова увернулась от нотации, сглотнула, фыркнула; глаза ее блестели, будто было что-то, чего она не могла высказать, – неважное и одновременно очень значимое: ощущение собственной неправильности, спрятанное за дерзостью. Елена ценила в Марте именно это – дерзость, иронию, которых недоставало и Клаудио, и Улиссе. Эти качества у дочери были от нее. И эту манеру говорить – бравада сверху, а под ней тревога. Подростковый возраст, мысли, заброшенные рисунки – и ощущение, что и эта девочка, как Улиссе, может однажды ускользнуть: как вода из стакана, налитого до краев, – не удержишь. Елена попыталась нащупать близость, сама потянулась к ней: — А тебе – нравится кто-нибудь? — Ну мама, отстань. — В общем, если что – я рядом. — Хочешь прочитать мне лекцию о половом воспитании? — Тебе уже актуально? — Я пошутила. – Но тут вдруг осмелела: – А ты влюблена в Тициано? — Конечно. — А почему ты никогда не зовешь его к нам? — А тебе бы хотелось? — Мне все равно. Но если хочешь – обещаю, Улиссе не скажу. — А он тут при чем? — Ну, это же из-за него ты его не приглашаешь. Уж точно не из-за меня. — А мне кажется, это из уважения к Клаудио. — Ты скучаешь по папе? — Да, – сказала она машинально и понадеялась, что Марта не заметит лжи. — А по чему именно? Она постаралась ответить убедительно: — Он всегда знал гораздо больше меня. — Например? — Книги, всё на свете. — Когда ты поняла, что он – тот, за кого ты хочешь замуж? — Когда так решила. — Такой себе ответ. — Это была порой не простая любовь. — А простые бывают? — Не думаю. — А с Тициано? — Нет. И не была никогда. Они шли с двух концов гостиной – как бык и тореадор. Тициано только что проснулся: боксеры, голый торс, рубиновые бархатные тапочки, стащенные у Елены. Улиссе не оценил комизма сцены – не тот характер и не тот момент; он сбросил пыльный рюкзак, сдвинул огромные очки Oakley на лоб и уставился на Тициано с тем же оторопелым изумлением, с каким однажды встретил ягуара, неожиданно выскочившего на него в Перу. Тициано поздоровался сквозь зубы: — Доброе утро, Улиссе, – бросил он парню, который ему не нравился, – слишком резкий, слишком грубый; Тициано не прощал ему его выходок с Еленой, ее страданий из-за него. Нет, ему не было стыдно, что его застали здесь, в трусах и тапочках, – он не был чужаком в этом доме. |